Казалось, ответ очевиден: они отправились на небеса. Но беда в том, что традиционные описания рая слишком абстрактны и не греют душу – сплошь порхающие ангелы и чтение Библии. (Как писала Эмили Дикинсон, “И рай я не люблю, там праздник вечный”.) Поэтому в разгар Гражданской войны верующие начали пересматривать свои представления о загробной жизни. Это происходило по всей стране, вопрос обсуждался в церквях, на страницах комментариев к Библии, в письмах священнослужителей. Религиозные деятели пытались создать новый образ рая, сделать его менее загадочным местом, местом, где обитают покинувшие нас близкие люди, и тем самым дать возможность людям чуть больше утешения.
В этом хоре религиозных рассуждений выделялся один голос. Жених Элизабет Стюарт Фелпс погиб в сражении при Энтитеме, когда ей было всего восемнадцать. Через два года она начала писать свой первый роман, “Приоткрытые врата”. Она говорила, что писала его для собственного утешения и для женщин, “чье горе переполнило землю”[402]. Роман написан как дневник женщины по имени Мэри Кэбот. Первая запись сделана вскоре после того, как Мэри узнает о гибели брата на войне. Ее горе невыносимо, даже священник не может утешить Мэри. Но когда девушка уже собирается покончить с собой, к ней в гости приезжает вдовая тетушка, Уинфрид Форсайт. Остальная часть книги сводится к разговорам Мэри и ее тети о рае и загробной жизни. Если религия традиционно описывает рай как место, где непрерывно “играют на арфах и молятся”[403], то Уинфрид говорит о нем, как о далеком доме. Там все, как на земле, утверждает она, там есть цветы, еда и книги, с одним только отличием: там мы воссоединимся с нашими умершими близкими. (В ее трактовке рай – это по большей части воссоединение с семьей.) А значит, брат Мэри не умер, он просто “так далеко, что его не видно”.
Такое представление о рае нашло отклик в стране, измученной горем[404]. Погибшие солдаты не остались лежать на полях сражений или в безымянных могилах, они веселятся на небесах со своими родными и друзьями. Узы любви остаются крепки даже после гибели тела. “Приоткрытые врата” стали вторым в списке американских бестселлеров XIX века, уступив только “Хижине дяди Тома”[405]. Вскоре на волне успеха книги у автора появились и многочисленные подражатели. По словам историка Филиппа Шоу Полудана, в следующие десять лет после выхода “Приоткрытых врат” в стране произошел всплеск интереса к загробной жизни, в печати появилось около ста книг о рае: “В этих сочинениях детально описывался рай. И, как нетрудно догадаться, он выглядел почти в точности, как наш мир”[406].
Такое художественное изображение рая изменило взгляды многих американцев на загробную жизнь. Люди отказались от представления о рае как о благочестивом Новом Иерусалиме, который Мэри Кэбот описывала так: “…блистающая и безжизненная банальность, где все смутное, ненастоящее, где Бог и уготованное мне будущее, в котором я буду сидеть, сжавшись в комочек”[407]. Вместо этого они с готовностью уверовали, что смерть всего лишь временная разлука и остаток вечности нам предстоит провести с теми, кого мы больше всего любили.
Большинство таких романов XIX века – дешевое чтиво, представляющее интерес лишь в историческом плане[408]. “Приоткрытые врата”, не говоря уже о продолжениях – книгах “По ту сторону врат” и “Врата на полпути”, – очень странное чтение, заставляющее погрузиться в атмосферу Америки странных былых времен, когда людей занимали такие практические вопросы, как смогут ли они на небесах носить любимую одежду (да) и отрастут ли там утраченные конечности (возможно). Однако не стоит недооценивать целительный эффект, который эти книги оказали на современников: это как раз тот случай, когда искусство приходит на помощь, чтобы залечить травмы в массовом сознании. В годы после Гражданской войны подобные “духовидческие” романы помогали людям вновь обрести почву под ногами. Образ вечности в этих книгах служил соломинкой, за которую цеплялись люди, столкнувшиеся с пиршеством смерти. С одной стороны, трагедия Гражданской войны посеяла сомнения: как Бог мог допустить такое? Но, с другой, потеря близких пробудила основную движущую силу веры, понятие божественного стало тесно связано с участью близких людей, религиозные понятия перестали быть общими и переплелись с мыслями о любимых.
Мысль о том, что любовь и религия взаимосвязаны, остается для многих странным предположением, но на самом деле она очень стара. О любви говорится и в “Песни песней Соломоновой”, великой библейской эротической поэме, и в “Божественной комедии” Данте, где любовь между людьми есть проявление божественной любви. Данте считал, что полюбить всем сердцем человека – наилучший способ испытать высшее духовное переживание, которое и составляет суть веры. Точно так же все нервы будто оживают, кожа электризуется – нам хорошо знакомо это ощущение невидимой связи, хотя его невозможно описать, только познать на собственном опыте.
