Всю жизнь оплакивать безвременно ушедшего друга, свою “вторую половину” – бесспорно, незавидная судьба. Однако, невзирая на все свое горе, Монтень в “Опытах” ни разу не опускается до жалости к себе. Он не сетует на судьбу, не упрекает Бога, что тот так обошелся с ним. Монтень предстает перед нами как человек, который не устает поражаться тому, сколь сильна оказалась его любовь, тому, как спустя столько лет после смерти его лучший друг “все еще живет в [его] душе”. Монтеню остались одни лишь воспоминания, но ему и этого было довольно. Его любовь продолжала жить даже после смерти любимого.
Такая преданность может показаться чрезмерной, однако она доказывает простую истину: память не дает любви угаснуть. Даже когда мы говорим о любви в настоящем, сила ее коренится в прошлом, в историях и сценах, навсегда запечатлевшихся в воспоминаниях. Привязанности складываются постепенно. А пока они растут, мы укрепляем эти побеги, перебирая в памяти дни, проведенные вместе, минуты, благодаря которым мы сблизились. Близость всегда опирается на историю, потому что любовь наполовину состоит из текущих переживаний, а наполовину – из воспоминаний.
Почему любовь и память так тесно связаны? Чтобы узнать ответ, надо понять, как работает человеческая память, и принять один не самый приятный факт: процесс вспоминания меняет сами воспоминания[512]. Этот процесс называется “реконсолидация памяти”. Его открытие заставило пересмотреть наши представления о механизмах памяти. Со времен Платона люди считали, что события прошлого хранятся в памяти неизменными. Мозг – что-то вроде огромного жесткого диска, куда записывается все подряд[513]. Все, что один раз запечатлелось, так и хранится в голове неизменным файлом.
Но это заблуждение. Все, что вы можете вспомнить, меняется в тот миг, когда вы его вспоминаете. Нам кажется, что наши воспоминания надежны и рассортированы по полочкам, но мы постоянно пересматриваем их, переписываем заново, переделываем. Эта коротенькая приставка “пере-” меняет все.
Вот вам пример того, как работает реконсолидация. Я помню, как впервые поцеловал свою жену. Эта сцена предстает у меня перед глазами, как кадр из слащавого кинофильма. Мы лежали на ковре в моей спальне, негромко играла группа “
Эта сцена хранится в коре моего мозга, в цепочке нейронов, которую я буду беречь до гроба. Но наука утверждает, что это воспоминание, каким бы прочным и неизменным оно мне ни казалось, меняется всякий раз, когда я думаю о нем. Каждый раз, вспоминая тот поцелуй, я воссоздаю всю сцену заново, и она заново записывается в нейронных связях. Одни детали при этом запечатлеваются еще крепче: я помню, что мы начали целоваться под песню “
Одним из первых эту гипотезу механизмов памяти выдвинул психолог из Кембриджского университета Фредерик Барлетт. Его открытие стало возможным, когда он слегка изменил условия эксперимента. Обычно при изучении памяти испытуемых просят запоминать длинные бессмысленные последовательности, чаще всего числовые. Барлетт же стал использовать в качестве материала связные истории. В одном гениальном эксперименте, впервые поставленном в 1917 году, он просил студентов прочитать короткую сказку о битве на реке с участием индейцев из селения под названием Эгулак, а пятнадцать минут спустя – пересказать ее. К удивлению исследователя, пересказы очень сильно отличались от оригинала. Незначительные детали студенты, как и положено, забывали, но при этом подпускали в повествование драматизма и добавляли мораль[514]. Основываясь на этих опытах, Барлетт пришел к выводу, что традиционное представление о механизмах памяти неверно. “Вспоминание не есть активизация множества безжизненных, накрепко зафиксированных и обрывочных отпечатков, – писал он. – Это реконструкция с участием воображения”[515].
Какое отношение это имеет к любви? Самое прямое. Если бы наши воспоминания всегда оставались неизменными, они бы быстро приедались и переставали нас радовать. Мы бы не воскрешали перед мысленным взором с таким удовольствием лучшие моменты нашей жизни или сцены с участием других людей. Мне бы прискучило вспоминать тот первый поцелуй или первую улыбку моего сына. (Ему было всего две недели от роду, и на самом деле ту гримаску вызвали “газики”.) Но наши воспоминания не достоверны и не высечены в камне. Мы постоянно заново интерпретируем их в свете того, что успели узнать за это время, в свете недавних разговоров, переживаний или ненароком посетивших нас мыслей.
