Книга о скупых полностью

Мазиди — это тот, кто ходит, держа в руке несколько мелких монет, и восклицает: «Эти деньги собраны мною, чтобы купить бархатную куртку, прибавьте же мне на нее, да смилуется над вами Аллах!» Иногда он водит с собою мальчика, выдавая его за найденыша. А иногда он просит на саван.

Мустарид — это тот, кто преграждает тебе путь, он внушительного вида и прилично одет; и он делает вид, что умирает от стыда, но при этом боится, как бы его не заметил кто-нибудь из знакомых. Он смело останавливается перед тобою и заговаривает с тобой с большой таинственностью.

Мукаддис — это тот, кто хлопочет для покойника и собирает деньги на саван, или это тот, кто стоит на дороге, ведущей в Мекку, около павшего осла или около павшего верблюда, уверяя, что животное принадлежит ему и что гибель его помешала ему продолжать путь; он умеет говорить на языке хорасанцев, или йеменцев, или африканцев и хорошо знает тамошние города, дороги и жителей. Когда пожелает, он, может быть родом из Африки, а когда пожелает, он может быть жителем Ферганы, а когда пожелает, он даже может быть жителем какой хочешь области в Йемене.

Мукадди — назойливый нищий.

Каби — имя прилагательное от имени Убайй ибн Каб аль-Маусили, который в течение года был старшиною после Халавайхи над попрошайками, когда они находились около источника.

Закури — это хлеб, подаваемый в виде милостыни заключенным или нищим.

Это объяснение того, что привел только Халавайхи. Число же разных попрошаек вдвое больше. Но не стоит дальше затруднять себя тем, что не имеет никакого отношения к книге.

РАЗНЫЕ ЗАБАВНЫЕ РАССКАЗЫ

Взял Яхья ибн Абдаллах ибн Халид ибн Умайя ибн Абдаллах ибн Халид ибн Усайд хлебец со своего стола и прикинул на руке его вес, в то время как гости ели, затем сказал:

— Утверждаю, что хлебцы у меня маленькие, но какой же сын блудницы сможет съесть пару таких хлебцев?

Сидели однажды я, Абу Исхак Ибрахим ибн Сайяр ан-Наззам, Кутруб-грамматист и Абу-ль-Фатх, воспитатель Мансура ибн Зияда, за столом такого-то, сына такого-то. Стол был из цветного мрамора, вся посуда была из полированного китайского фарфора или из дерева халандж из области Каймак, яства были приятны и вкусны, питательны и духовиты; каждый хлебец белел, подобно серебру, и блестел, подобно полной луне или чистому зеркалу, но хлебцев было ровно столько, сколько сидело душ за столом.

Гости уже доедали свои хлебцы, у каждого оставался лишь маленький кусочек; но хотя они еще не насытились настолько, чтобы прекратить еду, хлеба им не прибавляли, и они, держа руки на весу, пальцами отламывали от своего кусочка крошки и ели, макая их в блюде. Так продолжалось довольно долго, и вот хозяин подошел к Абу-ль-Фатху и указал на одну тонкую лепешку, лежавшую под миской, говоря:

— О Абу-ль-Фатх, возьми этот хлебец, порежь его на куски и раздели их среди наших друзей!

Абу-ль-Фатх сделал вид, что не слышит этого. Когда он в четвертый раз повторил эти слова, Абу-ль-Фатх сказал:

— Горе тебе, почему бы тебе самому не порезать его на куски и не разделить среди них, да порежет Аллах на куски твои суставы!

— Да пошлет тебе Аллах благо,— ответил он,— пусть беда постигнет этот хлебец, но не от моих рук!

Мы не раз пытались пристыдить его или рассмешить, но наш друг и не смеялся, и не стыдился.

Посетил я его вместе с аль-Макки; я приехал на осле, которого нанял, а аль-Макки на осле, которого ему одолжили. Осел его имел жалкий вид, а кормушка была пустой. Тогда аль-Макки кликнул слуг хозяина, говоря:

— Я не прошу у вас соломы или чего-нибудь лучшего, дайте ему только воды попить.

И они принесли ему воды из колодца, но осел не захотел ее пить, хотя чуть не умирал от жажды. Тогда аль-Макки подошел к хозяину и сказал:

— Да пошлет тебе Аллах благо, они поят осла, на котором я приехал, водою из колодца, жилище же владельца этого осла расположено вблизи Тигра, и он привык только к пресной воде.

— Эй, слуги,— сказал он,— сделайте смесь!

Слуги сделали смесь, но осел не стал пить. Аль-Макки повторил свою просьбу, но она была обращена к слуху такого человека, который слышит лишь то, что приходится ему по нраву.

— Брат мой,— сказал он мне раз,— некоторые люди макают свой кусок целиком в мурри, и я говорю себе: «Ну, эти люди любят соленое и не любят кислого». Но тотчас я вижу,как кто-нибудь из них берет за кончик свою лепешку и макает ее в острый уксус, а иногда я вижу, как он держит этот хлебец в уксусе очень долго, и я опять говорю себе: «Должно быть, эти люди любят одновременно и кислое, и соленое». Но сейчас же я вижу, как они делают то же самое с горчицей, а горчица ведь не очень-то приятна на вкус. Скажи же мне, что это за нрав у них, что это за разновидность людей, какое для них есть средство или лекарство?

Увидев его образ мыслей и его глупость и поняв, до какой степени его одолевает скупость и как она властвует над ним, я сказал:

— По моему мнению, наилучшее лекарство для них — это запретить им все приправы!

— Нет, клянусь Аллахом, тут надо сделать что-то другое!