В камере на столе лежит голенький покойник. Ну, голова, конечно, кирпичом пробита, так это еще не чудо. Это наша действительность. Пожал я плечами, на Фурманова смотрю. Он опять глазами на покойника показывает. Ладно, пригляделся я внимательнее. Все бы хорошо, только что-то в покойнике не так. Пригляделся я — мать честная! — у покойника-то… стоит! Стоит, дорогие господа и товарищи! И главное, есть чему стоять. Выдающееся достоинство, в баню хоть каждый день ходи, а такое раз в столетие увидишь.
— Третий день стоит, — с гордостью сказал Фурманов, словно это с ним самим такое чудо приключилось. — Тут все наши женщины вздыхают, какого мужика загубили!
Да, вот так и бывает. Живешь, живешь, а никто тебя при жизни не замечает, женщины стороной обходят, и только когда тебе врежут кирпичом по башке, тут и выясняется, что был ты уникальной личностью, и эта уникальность даже после смерти проявляется.
Хотя чего удивительного? Все выдающиеся личности чаще всего признавались таковыми после своей смерти. А этот покойник признания ждать не стал, он взял и самостоятельно возвысился повыше Александрийского столпа.
Был бы жив Барков, обязательно посвятил бы мужику если не поэму, так вдохновенную оду.
Однажды поступил вызов в Краснооктябрьский район. Мать убила своих детей.
Так оно и было.
Она утопила их в ванной, потом перенесла в комнату, уложила на диван и накрыла одеялом.
— Мне голос был, — объяснила она.
Я еще раз посмотрел на детей. Они казались спящими. Милиции здесь делать было нечего, здесь требовался психиатр.
В прихожей я увидел маленькие красные ботиночки с облупившимися носами и сандалии восьмилетнего мальчишки. Еще утром они были нужны.
Во дворе я сел на скамейку и долго курил. В этот вечер я узнал, где у человека находится сердце и как невыносимо тоскливо, когда оно начинает болеть.
Оперуполномоченный убойного отдела Гена Власов оформлял задержанному явку с повинной.
Убивец признался сам, совесть его, подлеца, замучила. Убийство было чисто конкретным — бытовым, когда обычно даже не могут сказать, за что именно человека жизни лишили. Выпили, слово за слово, кто за кирпич, кто за ножик ухватился, а потом милиции достался хладный труп и куча возникших в связи с этим вопросов.
И вот в порядке разрешения этих вопросов оформлялась явка с повинной. У убивца при этом шанс на снисхождение суда появлялся, у оперов сваливалась гора с плеч, а главное — общественность успокаивалась: не волнуйтесь, граждане, не нервничайте, преступление раскрыто, преступник в камере, жить стало легче, жить стало спокойнее, дышите глубже, воздух стал чище.
И вот убивец пишет, а Власов бдительно заглядывает через его плечо — все ли правильно, гладко ли излагается происходившее?
«С утра у меня горели трубы, и я решил е… пивка, — пишет негодяй. — Пошел к киоску на Титова».
— Грубо, — говорит Власов. — Пиши грамотней. Мучался, блин, с перепою, захотел опохмелиться.
Убивец признается дальше: «И тут подвалил этот мудозвон…»
— Ну зачем на человека напраслину возводить, — не соглашается Власов. — Пиши просто — козел.
Убивец поднял голову и возмущенно закричал:
— Начальничек! Так я не понял, кто из нас явку с повинной пишет? Ты или я?
И правильно, между прочим, заметил. Не хочешь признаваться в собственных грехах, нечего править чужие!
Наркоманы народ уникальный. Иной раз такое отмочат, что неделю будешь удивленно головой крутить. Всему миру дико, а для них — в порядке вещей.
Сидели два наркомана на блатхате. Ужалились, покайфовали. Хочется еще. Самый бы раз к цыганам на Дар-гору смотаться, чек прикупить. Да какой там чек! На травку не хватает!
Вот и говорит один наркоман другому:
— Есть у меня на примете хата. Там барыги и живут. Если ее выставить, нам бабок на неделю хватит.
— Мысль хорошая, — минут через двадцать отвечает друган, — я не понял тогда, чего мы здесь сидим?
И правда. Им собираться недолго было. Через полчаса были уже на месте.
Говорят, у пьяных есть свой бог. Наверное, есть он и у наркоманов. Залезли они в квартиру запросто. Дверь сломали и вошли.
Тут стало ясно, что тот, кто предложил дело, просто лукавил, когда говорил о достатке хозяев. Ничего особенного в квартире не было. Взяли телевизор, пару цепочек, обручальное кольцо да денег триста рублей.
Сразу поехали за чеками. Успокоили душу и отправились реализовывать краденое.
Золотые цепочки и кольца, которые на жаргоне называются «рыжье», они сплавили сразу, хоть и недорого. А вот с телевизором промашка вышла. С ним их милиция задержала.
Посидели наркоманы немного в камере, подумали чуть. У них отходняк, мысли путаются, а тут опера нажимают. Короче, признались они в краже и поехали показывать квартиру, которую обокрали.
Приехали.
— Вот здесь, — говорит один наркоман.
Ясно, что здесь. Сломанную дверь на место не поставишь.
— Постой, постой, — вдруг говорит наркоман, который дал наводку на квартиру, и в глазах у него появляется еще нечеткая мысль. — Да я же здесь живу. Мы же мою собственную хату выставили!
