Они сошлись в ресторанчике, который завсегдатаи любили за домашнюю атмосферу, а Ольга выбрала потому, что там славно готовили парного судака. И ещё: однажды, ожидая Алёшу, она случайно взглянула вверх и наконец-то заметила, что к деревянной панели над её головой приклеена кофейная чашка с остатками гущи на стенках, пепельница, смятая салфетка и сахарок. Её отчего-то тронул хрупкий перевёрнутый мир, и с тех пор Ольга всегда старалась сесть за тот столик. И вот сегодня она снова внимательно разглядывала остатки этого параллельного ужина, потому что впервые не могла и не хотела смотреть на Алёшу.
– Понимаешь, – говорил он, – я тут с девушкой познакомился, и у нас всё серьёзно. Она такая… такая эмоциональная, чувствительная очень. Хрупкая и совсем без меня не может. Прямо с первого взгляда всё. Я подумал… тебе не до меня. – Тут его мобильник запел невыносимо сладким голосом, и Алёша немедленно ответил: – Да, малышка, уже скоро, не волнуйся! Переживает, – объяснил, повесив трубку. – Короче, ты поняла.
– Ага. Хотела сказать, что уезжаю на пару месяцев. Ты, как я посмотрю, тут скучать не будешь. Ну, мне пора. – Она порылась в карманах и положила под блюдце деньги за свой чай, встала, легко поцеловала Алёшу в мягкую прядь на виске и пошла к выходу. Напоследок оглянулась – не на него, на потолочный натюрморт. Жаль, но какое-то время она не сможет сюда приходить. «И особенно жаль судака».
Дома немедленно бросилась к компьютеру и написала письмо.
Ответ пришел очёнь быстро:На Ваше счастье, у нас ещё осталось одно место. Выезд 28 августа, сообщите адрес и паспортные данные, курьер завтра доставит билет. До встречи,
Елизавета.
Почти сразу же ожил домашний телефон. Ольга не хотела снимать трубку – этот номер знали два или три близких человека, остальные звонящие были рекламными агентами, роботами или просто путали цифры. Но ради этих двоих или троих она всегда отвечала.
– Оленька, всё хорошо?
– Да, мама. А у тебя?
– Тоже, я на всякий случай.
– И правильно, сама собиралась.
Мама давно избавилась от привычки впустую проверять, как дела, предпочитала думать, что «нет новостей – хорошие новости». Беспокойство за ребёнка – не повод беспокоить ребёнка, так она говорила. Но сегодня всё-таки решилась.
– Всё хорошо, мама, появилась возможность пару месяцев поучиться на писательских курсах, так я и съезжу, поучусь.
– Ну и славно, береги себя.
Слёзы, которые Ольга от самого кафе бережно несла домой, стараясь не расплескать по дороге, отступили, и, пользуясь этим, она сама решила позвонить:
– Марин, он меня бросил.
– Кто?
– Этот, который читать не умеет. И ты не поверишь…
– Ну?.. Ты ревёшь там?
– Нет пока. Он нашёл, – она делала паузы, сосредоточенно сдерживая истерику, которая поднималась к горлу после каждого слова, – себе девушку. Эмоциональную и чувствительную.
– Ожидаемо.
– Почему? Сам говорил, что я пишу бабское, сопли. А теперь.
– Совсем, что ли, разницы не видишь? Ну пох ему, что ты там писала, за то и понравился. Но не пох, что ты чувствовала. И кто в этот раз попутал автора и текст, а? Раз твои герои такие, тебе самой уже и чувствовать не надо?
– Я чувствовала!
– Ты не выражала! Он мысли читать должен был?
– Я думала, ему это на фиг не надо.
– Это им всем надо, Оль. Эмоции – самый дорогой товар. Ты ему не дала, а она дала.
– Так я щас дам, позвоню и дам, мало не покажется.
