Почему наша идеологическая элита — все, кто определял, что нужно читать и знать нашему обществу… — почему они так одобрили именно Ваше направление и вся “правда о сталинских репрессиях” была только перепевом сказанного Вами, и ничего дру-того не пропускалось — не допускалось?
Да потому, что это им
Если горит лес, все — и лани, и волки, и жертвы, и палачи — бегут в едином порыве, и тут уж не может быть ни правых, ни виноватых — девиз один: “Спасайся кто может!”
Вот такая “правда” была удобной для советской элиты…»
Вспоминаю, как хорошо, с глубоким пониманием, откликнулась на это мое письмо Тамара Федоровна Дедкова, с такой завершающей фразой:
«Боюсь, что А. И. не услышит…»
Тамара Федоровна — человек светлый, достойный, подлинный единомышленник своего мужа.
21 июля 1997-го я писала ей в ответ на это ее печальное письмо, как-то тоскливо-безнадежное…
«Не знаю, Тамара Федоровна, издалека трудно мне судить-рядить, где причины сегодняшней русской беды. О Солженицыне судить могу: как говорится, имею право. Он для меня сейчас в одном ряду с “новыми русскими” (среди которых, к моему стыду, слишком много евреев), даже скажу так: первый “новый русский”, поскольку проложил эту дорожку: на русское богатство покупать для своих чад места в итонах. Они — за русскую нефть, лес и пр., а он — за русское страдание»
Я знала, что для Игоря Дедкова, как и для многих читателей, Солженицын был
Но так же, как я понимала тех западных интеллектуалов, которые, прочитав Солженицына, разочаровались в советском «социализме» и назвали себя «детьми Солженицына», — так я понимала и Дедкова, и других честных людей России, для которых Солженицын поначалу стал символом освобождения от официальной демагогии, ее фальши и чудовищной лжи.
Как пишет Г. Н.: «Во время отсутствия всяких кумиров для кого-то он сделался гордостью: вот пришел настоящий талант, стойкий боец, вот, наконец, Россия обрела человека совести…» («Послесловие», с. 31).
И я не осуждала этих людей: таков был их жизненный опыт, а может, и их вкус, — такова была
Мне и сейчас больно, что многие из прошлых поколений, не говоря уже о нынешних… — так и остались жить с сознанием, что о нашем прошлом, а особенно ГУЛАГовском прошлом, — им рассказал, «
Я писала Тамаре Федоровне, как меня поразил и обрадовал в последней книге Игоря Дедкова анализ «Красного колеса» Солженицына и те суровые выводы, к которым его привел этот анализ: «Не думайте, что я не увидела, что отношение к писателю у меня и у И. Дедкова — разное. Конечно, увидела. Но ведь из моего письма к Солженицыну Вы знаете, что мое сегодняшнее отношение к нему тоже не сразу родилось — до-о-лгий был путь… Я понимаю, что моего пути Игорь Дедков не прошел, — тем более драгоценны его выводы — та
Кажется мне, что Игорь Александрович Дедков: его замечательная реакция на рукопись «Л-1-105»» статьи в последней его книге… — уже был на пути к прозрению… — помешала смерть…
В конце книги Сараскина, превознося своего героя до небес, венчая его пафосными заключительными аккордами, — собрала по сусекам все
«28-го октября 1994-го Солженицын, по приглашению, выступал в Государственной Думе. Прием был демонстративно-холодно-враждебный. В связи с этим — записи в Дневнике Игоря Дедкова, опубликованного “Новым миром”: “Немало прошло дней, а забыть невозможно. Могли бы ведь и встать, когда Солженицын поднимался на трибуну… Могли бы и отдать должное этому человеку, его писательскому таланту и огромному труду, его духовной стойкости и храбрости, его исторической роли в преобразовании России» (
«Солженицын несёт весть о России, а она власти не нужна, не нужна Москве и Кремлю»
