Книга Одиночеств полностью

Зачем все это было? Неведомо.

Потом мы поехали в дом-самолет, в гости к сибирским шаманам Мише и Валере, которые зачем-то прикидываются художниками. Мы с ними договорились, что привезем торт, а они нам за это дадут Селедку. Это, с моей точки зрения, веский повод пойти в гости.

Нужный нам подъезд дома-самолета устроен так: большая черная створка, в которой вырезаны две двери – пошире и поуже. Обычно все входили и выходили через широкую дверь, узкая была закрыта. Оно и понятно: толстый человек в шубе туда с трудом протиснется. И худой человек с большим рюкзаком, например, тоже вряд ли.

А тут все было наоборот. На широкой створке висела табличка: «Вход закрыт». Узкая створка, напротив, гостеприимно щерилась. У подъезда стоял большой человек с черными волосами и очень смуглой кожей. С виду – типичный джинн, только в спортивном костюме.

– Куда вы идете? – спрашивает строго. – Здесь вход закрыт.

– А тот? – спрашиваем, указывая на узкую дверь.

– А этот вход – не товарный! – сурово говорит человек-джинн, заступая нам путь.

На всякий случай замечу, что никакой ручной клади, кроме маленького торта для шаманов, у нас при себе не было.

– Ну, может быть, все-таки можно как-то в подъезд зайти? – спрашиваем.

– Конечно, – невозмутимо говорит человек. – Вот же дверь. Неужели не видите?!

Отступил в сторону, дал нам пройти все в ту же узкую дверь. Сам пошел следом. Мне это понравилось, но не очень.

В вестибюле подъезда навстречу нам выскочила Одноглазая Старуха в Тельняшке.

Она правда была в тельняшке. Из-под тельняшки виднелся розовый халат.

Старуха была не то просто пьяна, не то в экстатическом состоянии. Я в старухах плохо разбираюсь, поэтому точно сказать не могу.

Она заступила нам дорогу и спросила нечеловеческим голосом:

– Куды, бляди, нах?

Впереди была одноглазая старуха, позади топтался Черный Человек-джинн. Позади, к слову, еще и Москва была, так что отступать было совсем уж некуда. Поэтому мы храбро сказали:

– Мы на самый верх.

– А, к художникам? – внезапно умилилась старуха. – К художникам можно. Только чтобы через два часа все ушли, бляди, нах!

Мы пообещали, что все бляди через два часа уйдут нах. Старуха отступила.

– И не балуйтесь там! – выкрикнула она нам вслед. – А то я милицию вызову, нах!

Мы устрашились и пообещали не баловаться.

Пошли наверх. Черный Человек пошел следом. Он тактично держал расстояние в половину лестничного пролета.

На последнем, седьмом (или восьмом, если считать не по-французски, а по-человечески) этаже нас ждал сибирский шаман Миша.

– Миша, – спросили мы, – кто этот человек, который сзади идет?

– Какой человек? – удивился Миша. – Нет там никого.

Обернулись. Действительно нет.

– А что за старуха буйная одноглазая внизу? – спрашиваем. – Неужто консьержка?

– Консьержка у нас есть, – говорит Миша. – Но она не одноглазая. И не буйная совсем. Сейчас уже спит, наверное.

Мы покивали. Но на всякий случай не баловались. И через два часа ушли нах, как и было велено.

И, в общем, когда мы стояли на светофоре на Баррикадной, и дорогу переходила девушка с лицом, выкрашенным синей краской, мы уже совсем не удивились.

Загвоздка была в том, что у меня нет никакой биографии.

Есть какой-то набор слов, который положено писать в определенных случаях. Такое позитивное вполне вранье.

Набор слов есть, а биографии нет.

Я, правда, живу так, словно мне от роду один день – всегда один день.

Ну, я стараюсь так.

Иногда, конечно, срываюсь, живу неправильной жизнью, и тогда мне может быть от роду неделя, а то даже и год – но это уж совсем кранты тогда. В таких случаях приходится принимать радикальные меры.

И вот надо отсылать биографию, а я ее записать не могу. Слова не складываются в предложения. И нехорошо становится в процессе.

От биографии, между прочим, умирают.

А вы не знали?

Мой папа готовил его из жарделек – не знаю, правильно ли употребляю это слово, но у меня дома его именно так произносили. Это, если кто не знает, такой недоокультуренный сорт, очень мелкие абрикосы. Они долго остаются твердыми и безвкусными. Нужно ждать, чтобы эти плоды зла перезрели, наполнились медовой гнильцой – в таком состоянии прочие фрукты уже выбрасывать нужно, а жардельки как раз можно начинать есть.

В городе О., надо понимать, этого добра полно. Абрикосовые деревья растут прямо во дворах, ютятся между хрущевскими пятиэтажками и панельными высотками. У нас во дворе как раз и было такое дерево. Очень старый огромный абрикосище.