Книга Одиночеств полностью

Мне было девятнадцать лет, когда в мои руки попала книга Торнтона Уайлдера. И вот там-то в описаниях снов Эшли из «Дня восьмого» мне почудились судороги родной до боли души, брата по не-разуму, – не знаю, как уж назвать.

(Хочешь, я расскажу тебе твои сны? Тебе снится пустота мира. Ты идешь, идешь, ты выходишь в долину с известняковыми склонами, а там ничего, пусто. Ты заглядываешь в пропасть, оттуда тянет холодом. Ты просыпаешься весь иззябший. Тебе кажется, ты уже не согреешься никогда. И повсюду – пустота, nada, nada, nada «Ничто (исп.)», – но эта nada смеется, точно в пустоте лязгают зубы. Ты открываешь дверь комнаты, дверь чулана – и нигде ничего, только лязгающий смех. И пол – не пол, и стены – не стены. Ты просыпаешься и дрожишь и не можешь унять эту дрожь. Нет смысла в жизни. Жизнь – смех слабоумного в пустоте…)

Все, конечно, было иначе: у Эшли – во сне, у меня – наяву, без всяких там известняковых склонов. И все же это был первый сигнал, что кроме меня есть и другие.

Самое время: у меня как раз были планы махнуть на все рукой и как следует сойти с ума. Но обошлось.

Мне было двадцать три года, когда лучшая в мире, прекрасная, изумительная Люська, без которой, как казалось тогда, невозможно жить на свете (на самом-то деле вполне возможно жить без кого угодно, как теперь понимаю я), за очередной бутылкой крепленой дряни, распиваемой на двоих, вдруг попробовала рассказать мне, что иногда с нею случается «ЭТО». Мы то ли поревели, обнявшись, то ли собирались пореветь, но постеснялись – не помню уж. Но в общем полегчало, конечно. Да и сформулировать свои ощущения впервые в жизни удалось: одиночество человека в полном отсутствии человеческого. Невнятно, конечно, но нас тогда вполне устраивало.

Потом жизнь как-то жилась, и было всякое, хорошее и разное, местами с дождем и снегом, местами – с клекотом райских индюков. «ЭТО» перестало наконец случаться со мною – как-то без предупреждения, без самолечения, без посторонней помощи, само собой.

И все было – зашибись.

Но вот несколько месяцев назад возлюбленный мой метафизический ужас снова посетил меня впервые за много лет. Это было так же неожиданно, как в детстве, при столь же комфортных, ни к чему не обязывающих обстоятельствах. В момент установки джезвы на чисто вымытую электрическую плиту, с ломтем персика во рту и телефонной трубкой в воздетой деснице. Что за фигня?…

Мне бы, пожалуй, следовало бы испугаться, принять меры какие-нибудь. К психотерапевту, что ли, смотаться. Колес каких-нибудь сладостных, что ли, пожрать. А вот нет же. Напротив, чувствую, что вот теперь в жизни все наконец-то снова правильно. Пусть себе бездна всматривается в меня, на здоровье. Мне нравится жить, имея субъективные, но наглядные доказательства ее (бездны то есть) бытия.

И что скажете, доктор?

Говорите, жизнь готовы положить, чтобы испытать однажды этот ни с чем не сравнимый, тошнотворный, волю и тело парализующий кошмар?

Что ж, вы грокнули «Термин “грок” позаимствован у Р. Хайнлайна; приблизительное значение: “испить во всей полноте”», доктор.

– Я вообще-то очень добрый. Я хочу в саду сидеть, чтобы упитанные, тугие кролики вокруг скакали, гладить их хочу и кормить… А судьба так все поворачивает, что вокруг мудаки, мудаки, мудаки и никаких кроликов! И я тогда вскакиваю, хватаю, образно говоря, свой самурайский меч и… Но мудаки умеют вовремя прятаться. Только я схвачу меч, а они уже попрятались! И вот я стою, как хуй на именинах, а вокруг – ни мудаков, ни кроликов…

Шуля, она же Ленка, она же ШЕФ (первые буквы фамилии, имени и отчества) появилась в моей жизни, когда мы все перешли в девятый класс.

Восьмой «Г» расформировали, и всех, кто не ушел в ПТУ или в математический класс, присоединили к нам. Шуля, большая, красивая, с золотыми кудрями до плеч и огромными пушистыми ресницами, уселась рядом со мною на первом же уроке, да так и осталась рядом – на два года.