Наверху лежал странный, напоминающий саблю, кортик. Ты вынула его из ножен и увидела, что когда-то это действительно была сабля, но ее сломали и переделали. Оборванная латинская фраза, выгравированная на отломанном острие.
В сундуке таких вещей было больше, но ты знала, что не сможешь все их детально рассмотреть. Коробочки, банки, рулоны бумаги, перевязанные красным шнурком, мешочки и — конечно же! — старый, обернутый в кусок замши револьвер. Однако было похоже, что барабан все-таки пуст. Оружие было длинное, тяжелое, на вид как из вестерна. Внизу лежали четыре такие старые книги, что ты даже присвистнула сквозь зубы. В потрескавшемся кожаном переплете с вытертым золотым тиснением, в металлическом окладе, с фигурными скобами-застежками. Целое состояние! Может, это книги по алхимии, о которых он говорил? А может, он их украл?
Под книгами находилась обшитая вытертым бархатом крышка, закрывающая нижние части сундука. Но можно было выдвинуть две ручки, разблокировать защелку и вынуть ее, что ты и сделала. Тебе было стыдно, твои щеки горели от смущения, но ты просто не могла остановиться. Чувствовала себя, как девочка, которая украдкой роется в вещах на мамином туалетном столике.
Под ложным дном находилось разделенное на части отделение с перегородками, выстланными мягкой тканью. Там стояли большие стеклянные сосуды с причудливо выгнутыми длинными носиками, какие-то почерневшие, сложенные вместе, металлические прутья с болтами и зажимами, металлические сосуды походили на туристические, полные цветного порошка квадратные бутылки со стеклянными пробками утопали в собственных, мягко выложенных углублениях.
Он на самом деле занимался алхимией? В двадцать первом веке? С другой стороны, все в этом сундуке было неимоверно старым. Странные вещи.
Ты сложила все как было — книги, шкатулки, револьвер, кортик — закрыла крышку и положила на место шкуру.
В выдвижном ящике письменного стола нашлась еще одна шкатулка — полная фотографий. Ты не могла преодолеть искушение. Искала следы его прошлого, что-нибудь, что человек должен накопить в течение жизни. Какие-нибудь следы контактов с людьми. Какое-нибудь доказательства того, что он не возник из небытия в том ноябрьском тумане вместе со своей шляпой и косичкой, а был живым человеком.
Женщина на фотографии сидела на бетонной скамейке вся в ярком блеске солнца. Она сидела боком, ее длинные ноги под тонким легким платьем были вытянуты на всю длину скамьи, она смеялась и одной рукой придерживала солнечные очки, которые торчали в развевающихся на ветру черных волосах. За ней маячили белые, нагретые на солнце здания, перекрученные верхушки пальм и мачты яхт. Небо было распаленным.
Она была красива, если вы, конечно, предпочитаете средиземноморский тип красоты. Черные миндалевидные глаза, узкий орлиный нос, торчащие скулы. Похожа на еврейку, гречанку, а может, на испанку или француженку. Красотке было максимум лет сорок. Не она ли услышала страшное сухое «прощай»?
Внизу еще одна фотография — другая женщина, другое время. Цвета на снимке выцветшие, макияж на лице девушки тенями лежит на щеках, торчащие черные волосы и треугольное лицо. Она была одета в кожаную куртку свободного покроя и стояла перед зданием, которое как-то особенно красиво выглядело — белые окна и белая дверь, оштукатуренное и покрашенное странным ржавым цветом. Женщина держала маленькую белую собачку, которая неотрывно смотрела в объектив фотоаппарата.
Еще фотографии и еще. Другие женщины, ни одна не повторяется дважды. У всех маленькие очерченные брови и темные глаза, узкие носы, темные или рыжие волосы. Две были азиатками. Они стояли, сидели, одна ехала на велосипеде по какому-то пейзажу.
Очередные фотографии стали выцветшими настолько, что утратили всякие оттенки голубого, зелень порыжела, небеса побелели, платья приобрели длину за колено, прически превратились в начесанные стога, макияж стал ужасный — подводка на веках, клипсы, блеск на губах.
Потом несколько черно-белых снимков, белые носочки, торчащие из лакированных туфель, черные или рыжие волосы сменились высоко собранными прическами, декольте поднялись под шею, платья стали еще длиннее.
Потом фотографии с зубчатыми краями на шелковистой, в оттенках сепии, бумаге. Девушки с челками, с каре, подкрученными на китайский манер, с маленькими смолистого черного цвета узкими губами. Двадцатые годы. Это было еще перед его рождением. И ты поняла тогда, что это должно быть снимки его родных, какие-то семейные ценности, из которых, неизвестно почему, он выбрал только женщин. В коробке не было фотографий мужчин, ни одной, только одни молодые женщины. Он не хотел фотографий ни старых бабушек, ни тетушек, а собрал только их молодые, девичьи образы. Почему? Может, боялся старости?
