Я отодвигаюсь, убегаю, отъезжаю, как объектив камеры. Не могу это выдержать. Туман расступается, распадается на редкие облака, и я вижу всех этих столпившихся, залитых мертвенно-бледным предрассветным светом людей. Я вижу следующих и следующих. Они кричат, бормочут, шепчут, умоляют, упрашивают, перебивая друг друга, их все больше. Чем я дальше, тем их больше — сотни, тысячи, миллионы сбившихся в одну сплошную массу. Гигантская, растянувшаяся в бесконечный горизонт равнина, вымощенная головами. Миллионы пар глаз, направленных на меня, и миллионы говорящих уст, выплевывающих слова, миллиарды слов в меня.
И галдеж. Страшный, который невозможно вынести. Отчаянный.
Я проснулся, словно упал на пятую точку с потолка. Удар от приземления. Я весь мокрый от пота.
За окном двигались все те же улицы, спрятанные туманом здания сельскохозяйственной школы, площадь с неработающими лотками. Мы только-только поехали. Я спал, может, десять секунд, а мне показалось, что прошли часы. У меня все болело. Я ужасно устал. Стало щекотно щеке, словно по ней путешествовало маленькое пушистое насекомое. Влага во рту была соленой и пахла старой медью. Я вытер щеку и в ртутном блеске фонарей увидел темный след на пальцах. Кровь. Она шла из носа, из глаз и из ушей.
Таксист монотонно продолжал:
— Как они ездят, господи! Разве в Германии такое возможно? Там такой порядок, что им полиция бы тут же, скажу я вам, показала. Гитлера на них нет, скажу я вам, на этих людей! Тогда бы был порядок. Всех к стенке поставить!
Я промолчал. Слава богу, и он тоже замолчал. Я ехал домой. Еще один мост, парк, крутые улочки.
— Там сзади есть бумажные платочки, в коробке, — опять отозвался таксист. — Вожу с собой, потому что это же такси. Порою плачут, а порой, скажу я вам, и другое что, а потом пятна на сиденье. Я уж насмотрелся, скажу я вам. Вытрите эту кровь. Сейчас пройдет.
Я посмотрел с удивлением, но он смотрел на дорогу. Я видел только массивный затылок и коротко постриженные волосы.
— А не надо было спать. Как говорится: разум спит, а демоны пробуждаются.
Я замер с бумажной салфеткой в руке.
— Ну вот, мы почти на месте. Хорошо в тумане ездить. Я бы вообще с радостью выключил фары, но только тогда менты цепляются.
— В тумане все-таки хуже? — сказал я, лишь бы что-то сказать. Заплатить и потом идти домой.
— Как я всегда говорю, мне глаза не нужны, — произнес он, поворачиваясь ко мне пустыми, черными глазницами, в которых мерцало что-то фосфоресцирующей зеленью. — Нет, платить не надо. За счет фирмы.
Я открыл дверь и вышел. С меня достаточно. Мои ноги были как ватные, из одного уха еще немного шла кровь. Похоже, я привыкаю.
Блестящая хромированными деталями и лаком черная «Волга» с трудом развернулась на узкой улочке, въехав на чье-то место, а на дверях сверкнуло черными буквами ТAXI АД. Он зажег на крыше знак ТAXI и внизу «звони 666». Могли бы и без показухи обойтись.
Мне хотелось лечь в постель. Я вертел в кармане ключ и думал, что, пожалуй, обойдусь без ужина. Не считая двух полных рюмок водки.
Код на двери я набирал, опершись на решетку. Еще лестница над гаражом, замки, двери, свет, и я пришел. Мой дом. Мой мир. Хватит.
Только проходя через дворик, я почувствовал странный весенний запах. И увидел, что ветки белые. Сначала я подумал, что это снег. А потом поднял голову и увидел, что цветут сливы.
И рододендрон возле ворот. И миндаль у лестницы. Они цвели. Деревья цвели.
На улице стукнула дверь темно-зеленого «вольво».
— Доктор! Простите, пожалуйста!
