Герхард проснулся задолго до рассвета. Ноющая боль в запястье превратила его сны в бесконечную череду прерывистых кошмаров. В доме было темно, лишь едва теплилась лампадка под распятием. Он хотел перекреститься – но на его правом предплечье спала Хельтруда, разметав русые волосы по покрывалу.
– Хель, – тихонько позвал Герхард, и травница тут же открыла глаза. Подарив ему лёгкий поцелуй, встала, чтобы растопить печь.
Дело было плохо – по телу разливалась слабость, побороть которую до конца не смог даже поданный знахаркой отвар. Кутаясь в покрывало и ёжась от предрассветной прохлады, Хельтруда поставила в печь горшок с холодной кашей и принесла чистый холст.
– Сядь, пожалуйста, – попросила она, опускаясь на постель рядом с ним. Герхард послушался. Каждое движение давалось с трудом.
Знахарка разорвала холст на полосы – плотная ткань звонко трещала под её сильными пальцами. Взяв руку инквизитора, она аккуратно стянула с его пальца перстень и покрыла безжизненную, белую как снег кисть тонким слоем густой мази.
– С твоего разрешения, – сказала она, перевязывая его ладонь, – я оставлю перстень себе – как напоминание.
– Ты полагаешь, что я могу не вернуться? – нахмурился Эгельгарт.
Целительница помолчала, аккуратно наматывая холст виток за витком.
– Герхард, я посещала колдуна дважды, – произнесла она, когда молчание стало тяготить, – и оба раза была уверена, что не вернусь…
Инквизитор хотел спросить, что привело знахарку к чернокнижнику, но что-то остановило его. Слушая шипение каши в котелке, он наблюдал, как Хельтруда закрепляет повязку на запястье. Затянув узел, травница взяла его руку и, аккуратно согнув в локте, притянула холстиной к груди и плечу.
– Будет не слишком удобно, – сказала она, будто извиняясь, – но это не даст хвори пойти дальше.
– Мне от этой руки мало толку сейчас, – успокоил её инквизитор.
Они прочли молитву и в молчании позавтракали.
– Рассвет уже близится, – проговорила травница, глядя, как Герхард набрасывает тяжёлый плащ и вешает на плечо дорожную суму, – тебе нужно поспешить.
Они вместе вышли за порог. Инквизитор вгляделся в темноту, давая глазам время привыкнуть к предрассветному мраку.
– Не знаю, что ждёт меня там, – сказал он, беря руку травницы в свою. Пальцы нащупали привычные обводы перстня. – Но я вернусь. У тебя есть моё слово, Хельтруда.
– Я буду ждать, – спокойно ответила травница, – храни тебя Бог.
Последним, что запомнил, выходя за утлую ограду, Герхард Эгельгарт, инквизитор, были знакомые формы рельефной печатки.
***
Как он ни старался, ослабевшие ноги передвигались медленно. И, когда перед ним замаячила просека, блёклый рассвет уже начинал пробиваться сквозь сумрак.
Инквизитор протиснулся через мокрые от утренней росы кусты, торопливо миновал пустынную дорогу и углубился в лес. Мох, густо покрывавший подножья деревьев, тянулся вверх по стволам, образуя пушистые тропки, и Герхард двигался в ту сторону, к которой лесные великаны обращались позеленевшими боками.
Лес пробуждался, в посветлевшем воздухе звучала утренняя птичья перекличка. Мохнатые валуны под ногами – пристанища жуков и мелкого зверья – всё укрупнялись, и пробираться меж них становилось труднее. Оскальзываясь на мокром мхе, Герхард то и дело озирался – но кроме птичьего пения ни звука не ловили его уши.
Когда в лицо, наконец, дохнул речной свежестью ветер, солнце уже пронизывало лес короткими косыми стрелами. Выбравшись на каменистый берег, инквизитор, предупреждённый травницей, обнажил клинок и двинулся вниз по течению, держась ближе к лесной кромке. Перед глазами прыгали жёлто-чёрные полосы – тени древесных стволов перемежались с полуденными лучами.
Он миновал участок, где берег полого спускался к воде, и углубился в заросли остро пахнущего кустарника. Ветки с мелкими шипами цеплялись за одежду, царапали кожу, рвали, будто норовя удержать. Голову кружил терпкий аромат мнущихся листьев.
– А ну, не дёргайся!
Окрик донёсся до ушей опального инквизитора, когда в густом кустарнике наметился просвет. Герхард замер, мускулы напряглись, и гулко ударило сердце, разгоняя холодную кровь.
– Да стой ты спокойно, ишь, шебутная!
Отведя колючие щупальца веток рукой, Герхард, стараясь не шуметь, вгляделся. Сквозь переплетения шипов и листьев перед ним замаячили три фигуры, одна из которых, в длинном платье и с пышными волосами, явно находилась здесь не по своей воле.
– Кто-нибудь, помогите! – тоненький голос сорвался на взвизг.
– Тише! – двое мужчин удерживали бьющуюся, как птаха в силках, девушку. Девица отчаянно вырывалась, но где уж ей было совладать с дюжими мужиками.
– Эй, Михель, да она кусается, – ухмыльнулся один из них, ловко задирая девушке платье. Мелькнули белые нижние юбки.
– Спаси… ах!..
Крик оборвался на полуслове, когда Михель влепил непокорной девице пощёчину. Голова несчастной откинулась вбок, грива волос рассыпалась по плечам и груди. Подельник Михеля усмехнулся, но улыбка на его грубом, в крупных оспинах лице вдруг поползла вниз вместе с отвисшей челюстью, когда Михель начал оседать на землю. Из его широкой груди торчал клинок.
