Смоки Робинсон был долговязым, худощавым, с острыми скулами и светлыми глазами, резко выделявшимися на фоне его желтовато-коричневой кожи и темных, безупречно уложенных волос. Он был молод. Мы подружились сразу, хотя я был старше его на целых 10 лет. Возможно, благодаря общей неустанной потребности создавать музыку, а может быть, в силу присущей нам обоим целеустремленности и четкого понимания того, что мы оба хотим делать, мы понимали друг друга прекрасно. Я представил Смоки Элвину, Мани, Ли Отису и Эстер. Когда Смоки взял ее руку, его глаза округлились, а на щеках появились ямочки.
– Я тебя понимаю, – пробормотал он, бросив на меня многозначительный взгляд. – У нас совещания по пятницам. Но кое-кому завтра предстоит давать концерт в Гранд-Рапидсе. Поэтому мы собираемся сегодня, – пояснил Смоки. – Прямо сейчас, кстати. Берри будет рад тебя видеть. Заходите. Заходите внутрь. Я чуток опаздываю, но теперь у меня появилось оправдание, – ухмыльнулся он.
Мы последовали за Смоки по дорожке к бетонному крыльцу, выпиравшему наростом под двойными дверями. По пути Смоки обернулся и посмотрел на меня.
– Мы видели вас в новостях. Что, черт подери, случилось с вами в Питтсбурге? Тут уже все о тебе судачат, Ламент.
Я лишь потряс головой и взял Эстер за руку. Мне и так предстояло все объяснять в скором времени, и хотелось отделаться одним разом.
Берри Горди был жизнерадостным, пышущим энергией мужчиной с искрометной улыбкой, заставившей даже Элвина улыбаться еще шире. «Улыбаясь, вы можете сказать любому человеку все что угодно», – любил шутить Горди, но сам он глупцом не был. Берри сидел во главе большого стола для переговоров, но, когда мы вошли в комнату следом за Смоки, он испустил возглас удивления и поднялся для приветствия.
– Глядите, кого я встретил на улице! – воскликнул Смоки. – Бенни Ламент собственной персоной! А на тот случай, если кто-то из вас не знает Бенни, я вам скажу: с кем он только не играл и для кого только не писал песен! Включая некоторых из нас.
Стол был рассчитан по меньшей мере на дюжину человек. Но заняты были всего семь стульев. Остальные – свободные – отставлены к стене. Я узнал отца Берри, Горди-старшего, которого Берри звал иногда, как и я своего, «па», и его старшую сестру, тезку Эстер, хотя тот и обращался к ней «миссис Эдвардс». Все прочие лица, кроме Смоки, были мне незнакомы. Я знал нескольких студийных музыкантов, но никогда не присутствовал на их производственном совещании. Хотя, судя по всему, большинство сидевших за столом доводились Берри родней. Их выдавало явное сходство – широкие улыбки, круглые носы, теплые глаза и белоснежные зубы. Все эти люди производили приятное впечатление – умные, амбициозные и, без сомнения, трудолюбивые. И понимание того, во что я могу их втянуть, на миг поколебало мою решимость. Я представил Эстер и ее братьев и извинился за вторжение, но Берри пригласил нас присесть и, пока мы устраивались на стульях вдоль стены, забросал меня вопросами. Увы, не так я представлял себе наш разговор. Я думал пообщаться с Берри наедине, но рассчитывать на это явно не приходилось.
– Я получил твой диск по почте неделю назад, Ламент, – сказал Берри, хлопнув меня по руке. – Я его послушал и признался Смоки: «Я хочу эту песню и эту группу». А он мне в ответ говорит: «Их уже крутят по радио». – Берри вознес руки к небу. – И какого рожна ты мне его послал, Бенни, если мой поезд уже ушел? – У стены слева от Горди стоял проигрыватель; Берри встал и схватил сорокапятку, которую я отправил ему по почте в тот день, когда мы с Эстер вживую спели на радио WMCA.
– Тут написано «Ламент Рекордз», – сказал Берри. – Ты сделался продюсером?
– У вас даже нет студии? – удивился мужчина, которого Берри представил как своего брата Джорджа. – Как вам удалось сделать такую запись? Я вчера слышал «Мне не нужен ни один парень» по радио.
– Я же вам сказал… Бенни знает многих людей, – сказал Смоки.
– И они его знают, – влез в разговор Мани.
Я не счел его слова комплиментом, но Смоки кивнул в знак согласия.
– По-моему, я видела вас двоих в «Новостях». Что-то о Питтсбурге и Рэе Чарльзе, – перевела взгляд с Эстер на меня и обратно миссис Эдвардс.
От женских глаз не ускользнуло, что я вошел в комнату, держа Эстер за руку.
– Мы выступали вечером во вторник в Питтсбурге, – сказал я. – На разогреве у Рэя Чарльза в Сирийской мечети.
– А среду они провели в тюрьме, – горделиво добавил Элвин.
– Что? В тюрьме? Почему? – едва не задохнулась то ли от удивления, то ли от возмущения миссис Эдвардс.
– Потому что они слишком сильно друг друга любят, – выпалил Мани. – Людям от этого не по себе. Кого-то это смущает, а кому-то просто не нравится.
– Меня это не смущает, – ввернул Элвин. – Ненасильственный протест. Вот что это было, – процитировал парень газетную статью, которой поделился с нами в машине.
– Бенни хочет жениться на Эстер, – подал голос Ли Отис, и все затихли на время, чтобы сформулировать шквал пришедших в голову вопросов.
