Он ушел, а его Мушка некоторое время глядела ему вслед, испытывая непривычное чувство легкого смятения. Когда маленькая фигурка, тянущая за собой две цепочки слоновьи-округлых, рыхлых, пышных следов исчезла за отрогом черно-розовой дюны, она быстренько разделась, впервые в жизни оказавшись совсем голой перед лицом такого ошеломляющего избытка простора, песка, моря и воздуха. О, она и не представляла себе, что две узенькие полоски материи могут столько значить! Теперь и солнце, и ветер трогали ее везде, где хотели, исподволь разжигая незнакомое ей, ни на что не похожее ощущение пожара в крови, дикого, неистового возбуждения. Глянув на море, она увидела довольно далеко от берега мерно вздымающиеся руки и черноволосую голову среди низеньких гладких волн. Свято выполняя договор, парень ходко удалялся в море, и за ним даже оставался реденький пенный след, как за лодкой. Не-ет, черт с ним, с предупреждением, - соблазн такого вот солнца после пятимесячной зимы все равно сильнее. И с этим решением она рухнула ничком, как подкошенная, на песок, но и тут не обрела успокоения. Коснувшись пересушенного, рыхлого песка, соски ее вдруг отвердели и напряглись, вовсе не способствуя покою, а солнышко продолжало свои предательские ласки, так что уже минут через десять возбуждение переросло в непреодолимое желание буйствовать, кататься по песку, или же просто танцевать какой-нибудь центральноафриканский танец в несколько увеличенном темпе и визжать во весь голос, вознаграждая себя за пятнадцать лет (Какой долгий срок все-таки! Особенно если это вся жизнь.) ПРОКЛЯТОЙ, никому не нужной сдержанности. Но нет, - он может услышать, а поэтому лучше всего будет немножко поохладить свой пыл, а к тому же - полет лучше буйства, а чем, как не полетом, может быть парение в такой вот хрустальной воде?! Вода (чуть холоднее ее крови) с готовностью приняла легкое тело, и тут уж она нашла выход распирающей ее энергии. Руки все чаще и чаще вонзались в прозрачнейшую воду, ноги гребным винтом толкали тело вперед, но нет, внутреннему зуду недостаточно было даже этого бешеного темпа. Быстрее! Быстрее! Еще быстрее!!! И только чуть запыхавшись все-таки, она начала воспринимать что-то вне своего тела. Увидев берег непривычно далеко от себя, она вдруг зло усмехнулась, вспомнив слова своего провожатого: и впрямь она здесь - не вполне она. Давным-давно (например - прошлым летом) она начала бы истошно звать на помощь, просто увидав себя на таком удалении от твердой почвы. А сейчас об этом даже как-то смешновато подумать. Ты! Вода была так прозрачна, что почти беспрепятственно пропускала взгляд на всю свою толщу, туда, где виднелись ажурные белые кубки, по-модернистски приземистые вазы с роскошно-сложным и изысканным черно-красным узором, огромные, чуть сплюснутые шары с ячеистой поверхностью. Тонкие пурпурные ветви сами собой складывались, переплетаясь, в таинственные, неизреченного смысла исполненные иероглифы давным-давно позабытого языка и навевали смутные воспоминания о том, чего, может быть, вовсе никогда и не было. И, внося акценты, резкие мазки в эту изящную абстракцию, там и сям горели огромные цветы необыкновенно-ярких актиний. И тогда, по-змеиному изогнув тонкое тело, она ушла в тишину и невесомость водной толщи. Распущенные волосы темными водорослями стелились позади, отброшенные трепетали по воле водных струй, как при сильном ветре, дующем в лицо, а кораллы, пестрые раковины и причудливые рыбы Прибрежья с неудержимой силой притягивали к себе, и вдруг напомнившая о себе нехватка воздуха вызвала прежде всего досаду. Чем не полет? Только лучше, потому что не требует усилий для самого состояния парения. Но и здесь, в холодноватом, прозрачном сумраке она не смогла окончательно уйти от соблазнов этой страны. И пусть здесь не было солнца и ветра, вызывающих зуд возбуждения, зато была вода, которая завихривалась маленькими водоворотами во впадинах и выпуклостях тела, коварно проходилась вдоль позвоночника, обтекала грудь, и без того ставшую в последнее время что-то уж слишком чувствительной, крохотными бурунами закручивалась между бедер. И, не в силах противостоять собственной неутомимости но и сознавая одновременно скучную необходимость прекращать буйство и все-таки выходить, она изо всех сил рванулась к берегу. Нет, не сердце, - в груди гудела не ведающая устали турбина. С бредовой, торпедной легкостью преодолев расстояние до берега, она бегом пробежала полосу рыхлого, раскаленного песка и добралась до одежды. Все, хватит! И с этой благоразумной мыслью она уселась на песок, прикрыв голые плечи кофточкой, что добралась до этих мест, будучи перекинутой через руку. Спокойно, насекомое, я обсыхаю, просто обсыхаю... И ничего больше. Необходимо просто-напросто восстановить давешнюю лень путешествия через ленивую, заросшую кустарником равнину. И сердце постепенно смирило свою неистовую, избыточно-могучую деятельность, а раскаленная здешним светилом кровь перестала гудеть в голове. -Эй! - Раздалось из-за песчаной ширмы между мужским и женским пляжем. - Ты уже набезобразничалась? Тогда одевайся скорее, потому что я иду-у!!! Она живо вскочила на ноги и звонко, безотчетно радуясь звучности собственного голоса, как это бывает, по слухам, с хорошими певцами, прокричала:
