И она увидела. Прежде всего в глаза бросалось необыкновенное пристрастие хозяев к коврам. Они здесь были практически всюду: в коридорах, почти пустых, просторных комнатах, даже в обширных кладовых, которые, наоборот, были сплошь заставлены низкими шкафами. Тут были однотонные зеленые или зеленовато-серые ковры с ворсом такой длины, что ноги тонули в нем, словно в траве, по другим, густым и пушистым, вился сложный, но одноцветный геометрический рисунок из сложно пересекающихся прямых линий. И тут же, за ближайшей дверью, дух захватывало от варварской пестроты красок, а следом что-то непередаваемое, но явственно видимое подсказывало, что этот рисунок предназначен для глаз не вполне человеческих, для чуждого опыта и чувства красоты. Ковры гасили звук шагов, и оттого тишина в безлюдном доме казалась почти пугающей, ковры ласкали подошвы босых ног, и оттого в душе, как давеча, на берегу невозможного моря в двух километрах от автобусной остановки, снова начало подниматься возбуждение, странный хмель здешних мест, ощущение неиспытанной ранее полноты жизни, когда грань между возможным и невозможным делается все более тонкой. Как-то раз ей пришлось наблюдать за работой художника, писавшего акварелью; как атлет играет непомерной силищей, небрежно швыряя неподъемные тяжести, незнакомый дядька играл мастерством. Быстрые, размашистые, вроде бы небрежные мазки, которые поначалу как будто бы ни на что не были похожи, - и вдруг наступил момент, когда из хаоса проступила картина, и вовсе непонятно стало, как можно было не видеть этого с самого начала. Маленькой она была, почти ни о чем не умела думать, но чудо превращения бессмысленных частей в единое целое каким-то образом запало в душу. Как праобраз озарения, тоже весьма мало замешанного на рассудке. А вот сейчас всплыло, потому что отдельные впечатления страшного нынешнего дня точно так же, мазок за мазком, стали складываться в Настроение. В настроение такого рода, которому тесновато в обычном, привычном для нее объеме души. Которое и пережить-то доводится далеко не всем, а только тем, кто однажды переходит Рубикон. Невозможное море. Радужные ручьи, что текут в воздухе над головокружительными, грохочущими, лязгающими пропастями. Карты, что мгновенно швыряли во мрак Космоса, напрочь вырвав из ткани мира. Сладкий сок, текущий по подбородку, и белое светило, разжигающее пламя в крови. А теперь этот дом, где с каждой новой точки, дающейся буквально каждым следующим шагом, открывался новый вид, и не было ни единого места, откуда можно было бы видеть все доступное, с вовсе непохожими объемами, которые тем не менее как-то перетекали друг в друга. И - наоборот, наглухо отсеченный тяжелой дверью зал о двадцати двух гранях, со стенами черного камня, покрытыми разноплоскостными, зеркально полированными, фасетчатыми гранями. Тяжелым, тревожным красным светом освещался зал, но грани каким-то чудом отбрасывали в лучи густо-золотого цвета, и те перекрещивались в воздухе, образовывая необыкновенно-прихотливую пространственную решетку, в ячейках которой и ютился, дробясь багровыми иероглифами, этот темно-алый свет, и стекал на багровый, о двадцати двух углах ковер, затканный золотым узором. Тысячами яростных красных глаз горели, проникая в душу, грани на стенах, и поднимался из глубин ее вопрос, бывший сродни воплю: кому и зачем могла прийти в голову такая тяжеловесно-причудливая и недобрая затея? Потому что покинувшему зал казалось, что за пределами его даже дышится легче.
А после очередного поворота ширмы разгораживали совсем другое помещение. Здесь стены до высоты в два человеческих роста покрывали, соединяясь в непрерывные ряды, одинакового размера квадраты причудливых изображений. Они не были ни нарисованы, ни гравированы, а как бы сотканы из туго-натуго натянутых волокон серебристо-зеленого, бледно-золотистого и платинового цвета, изображая что-то вроде фантастических, угловато-схематизированных насекомых самого разнообразного вида. В зависимости от точки зрения, блескучие нити каждый раз по-новому отражали свет, изображение менялось, и тогда казалось, что холодновато-гротескная тварь на картине шевелится.
