— Ну!? — Поразился его собеседник. — Родичи значит? А ты что думал, — Змеи только в песках в ваших живут? А, — он с досадой ткнул себя пальцем в лоб, — ты же, наверное, кушать хочешь?
И с этими словами он достал откуда-то из щели между бревнами тонкий костяной стержень с зазубренным наконечником и бесшумно влез в воду. Именно влез, погрузившись в желтое варево, как крот — в нору, без малейшего плеска, брызг и нырка. Без следа, только ленивые круги неторопливо расползлись по тяжелой поверхности этой воды. Недаром у хозяина была такая широкая грудь: Юхан даже обеспокоился его длительным отсутствием, но все на свете кончается, и кудлатая, фыркающая голова плотовщика вдруг возникла метрах в шести от плота. Он с неуклюжей, цепкой надежностью вполз на бревна, и тяжелые капли разом скатились с его маслянистой кожи. Он стоял себе, как ни в чем ни бывало, будто и не лазил только что в этот гороховый суп, только на остроге его билась проткнутая чуть позади головы широкая, мясистая рыба, покрытая крупной желтой чешуей с красной каймой по краям.
— Ты не думай, — уверил его ныряльщик, словно гость его утверждал что-то противоположное, — тут жить мо-ожно…
Скоро на глиняном очаге затлели куски коры и сухие водоросли, разожженные несколькими сухими стружками, хранимыми где-то про запас, а потом мужчины приступили к трапезе, присаливая сочные куски чуть, на вкус Юхана, недожаренной рыбы.
— Тут и рыбы полно, и вообще… Так ты бы рассказал все-таки, как там Молот вам всем всыпал, — вдруг проговорил он безо всякого перехода, и осекся, увидав, как гость его вдруг замер, сжав кулаки и опустив на бревна враз позабытый недоеденный кусок. Картина страшного разгрома вдруг встала перед его глазами, словно живая. Как появилась вдруг у горизонта зловещая траурная кайма, и как налетела потом Туча. Как черный полог, который в критический момент набрасывают на голову врагу, чтобы ослепить его. Как дракон, только не из того числа, которым рубят головы смелые витязи, а из породы застилающих солнце, апокалиптических чудищ из самых жутких и шизофренически-беспросветных мифов, которые только известны по всему Полю Миров. Нет, этого лучше не вспоминать… Лишь бы только уцелел Пролагающий Пути, — и тогда ничего еще не потеряно, а Молот успеет еще пожалеть о подлой своей выдумке…
И потянулись дни и недели. Рыжеватое неяркое солнце ненадолго пропадало в желтоватой, никогда не меняющейся мгле, и на небо выползали, в окружении радужных ореолов, красновато-пепельный Сервус и зеленоватая на этом небе Регина. Он-то знал ее другой, серебристой с голубым отливом, он ходил по бескрайним ее ледникам, распоротым многокилометровыми трещинами, по ледяным горам ее, с отрогами в форме серпа и иглистой поверхностью. Он помнит ослепительный блеск этого совершенно невозможного, немыслимого в пустоте льда — на фоне запрещающей его Черной Пустоты. И они достигли Регины сами, без помощи таинственных Птиц со всем их могуществом, да они в то время не знали даже о самом существовании Птиц… Они много о чем не знали и не думали в те беспечные времена, а главное — они и помыслить не могли, что вежливый, малоразговорчивый сын кузнеца, однокашник Прокладывающего Пути в своих Подпирающих Небо горах… В дворце своем, что стоит перед стесанным и отполированным до вертикальной, километровой высоты грани, отрогом целой горы… Они еще, помнится, спросили его, зачем это нужно, а он только пожал плечами и ничего не ответил. Очевидно — не желал тратить времени на разговор с идиотами… Сидел себе на троне в Лиловом зале, в своем простом, лишенном украшений халате темно-серого тяжелого шелка, в туфлях на толстенной мягкой подошве, с бесстрастным своим лицом. Широкоскулый, крупноголовый, узкоглазый. Скучный. А вот теперь уже ОН сидит здесь, на краю плота, опустив ноги босые в парную воду, да удит рыбку. Кормовое весло поставлено чуть вкось: так плоту легче следовать медленному-медленному, — как и весь здешний мир, — течению, бесконечно кружащему желтой водой, что налита в исполинскую чашу в кольце высочайших гор.
