– Навязчивое состояние! Видать, мрака бабулька не заслужила. Ну, а свет? Какой там свет, когда у нее рыба размораживается? – спокойно заметил связной, когда Варвара вывалила на него весь клубок бессвязных слов. – Ну, а про этих двух даже не знаю, что сказать. Видно, все и правда здесь произошло, раз они одно и то же вечно повторяют… Ну, хватит! Снимай очки! Довольно с тебя на сегодня впечатлений!
Он потянулся, чтобы снять их со странно застывшей, уставившейся в стену Варвары. Но в этот момент гражданка Гормост вдруг прыгнула на него, толкнула руками в грудь и сбила на пол. Тот удивленно всхлипнул. Запоздало упавший табурет жалобно дрыгнул ножкой. С плаката гражданской обороны брызнули укрывающиеся от атомного взрыва человечки в зеленых касках. Раскачивая тени, заметалась на шнуре лампа.
– Может, слезешь? Или хотя бы вытащи из-под меня флейту! Спину колет! – осторожно попросил Корнелий.
Варвара схватила с пола упавшие бумажные очки и торопливо поднесла их к глазам. На ее руке, у локтя, наливался кровью свежий порез, похожий на алую черту.
– Там стоял призрак! Только что! И смотрел на меня! – взвизгнула она.
– Ерунда! – недоверчиво отозвался Корнелий. – Зачем ты ему сдалась? Большинство призраков интересуется только тем, на чем их зациклило.
– Ты не понимаешь! Он смотрел на меня сквозь нож и… БРОСИЛ ЕГО! В меня!
– Да пусть хоть сто раз бросает! Если он призрак, то и нож у него призрачный!
Дочь Арея молча взяла его за плечи и развернула к столу. Там стояло блюдо с мятыми грушами, купленными сегодня на ступеньках перехода у дачного дедка. В одной из них торчал тупой десертный нож и, звякая от наслаждения, с усилием пилил ее. По лезвию, на котором сохранились еще следы крови, смывая ее, тек сладкий сок.
Корнелий схватился за флейту, собираясь расплавить нож атакующей маголодией, но обнаружил, что та погнулась. Лежать на флейтах малополезно для их звучания.
Обо всем позабыв, нож увлеченно кромсал грушу. Связной света, вымучивший некогда зачет по психологии артефактного мышления, прикинул, сколько у них в запасе времени. Груш в блюде не меньше десятка, на каждую уйдет не меньше минуты.
– Идем! Быстро! – схватив Варвару за рукав, он выволок ее из перехода. За ними, жалобно поскуливая, хромала на трех ногах огромная угольная собака.
Не стара, не дурна, не глупа, жизнерадостна, не бедна, здорова. Откликнись, муж, друг, не богатый, не знатный, лишь молодой, статный, музыкальный!
На второй неделе сентября Евгеша Мошкин расстался со своей девушкой. Изменой тут и не пахло. Никого другого он себе не нашел, а просто ощутил, что с него хватит. Приехали. Конечная станция. Правда, Катя об этом пока не знала. Как все мягкие люди, боящиеся истерик и ненавидящие выяснять отношения, Евгеша ничего не стал говорить напрямую, надеясь, что она догадается сама. Он держал телефон выключенным, а при личных встречах либо бормотал что-то невнятное, либо хитроумно вилял, прилагая усилия, чтобы только не остаться с ней наедине. Катя, возможно, о чем-то догадывалась, но окончательных слов разрыва пока произнесено не было.
После четвертой пары Мошкин удрал из института через дверь физкультурного зала, подозревая, что покинутая любимая караулит его у центрального входа, и поехал в гипермаркет к Чимоданову.
По дороге он радостно ощущал, что идет один. Рядом нет никого, кто занимался бы воспитанием окружающих, объяснял солнцу, как ему светить, водителям, как им ехать, а женщинам – за какую руку вести балующихся детей. Да и в институте было не легче. Катя ссорилась со всеми преподавателями, ужасно злясь на Мошкина, который, помня об экзаменах, на всякий случай всем улыбался.
– Ты лживый, трусливый, приспосабливающийся гад! Как ты можешь общаться с человеком, который говорит «пицот»? И это, о небо, заслуженный пендальгог! Его пустили к самому святому – к детям и ко мне! – шипела она.
– Ты вообще ни с кем не можешь, – шепотом отвечал Евгеша.
– Нет! Только с ним. У него вся психика наружу! Он истерик! Он плюется в баночку, когда меня видит! – кипела Катя.
Евгеша вздыхал.
«Почему-то истерики выявляются только при встрече с другими истериками», – хотелось ответить ему, но он сдерживался и только тоскливо чесал нос, размышляя о своей несчастной мужской судьбе. За мягкими и умными девушками нужно долго и хлопотно ухаживать. Они обычно не влюбляются в первую же пару мужских ботинок, попавшуюся им на дороге. Если же кому-то ухаживать лень, всегда найдется такая, которая будет ухаживать за тобой сама, вот только последствия потом расхлебываются до лежачей поездки в кладбищенском автобусе.
Но вот Мошкин был один и подпрыгивал от счастья! Один! Один! Один! На нем никто не висит! На него никто не шипит! Его никто не опускает ниже плинтуса! Один! Один!
