— Анна Мария, я собираюсь пожить еще хотя бы денек, любовь моя, мой соловей, моя кошечка. Дай мне дышать, возлюбленная моя драгоценная, звездочка моя ненаглядная.
Вацлаву и еще двум слугам пришлось поднять звездочку.
Вездесущий кастрат Пуччи — некогда красивый мальчик, а теперь пухлое существо неясного пола, похожее на нахохленного голубя, — тоже был тут. А затем Рудольф узрел гостей, которых уж точно никто не звал. Евреев. В императорскую опочивальню явился не только придворный еврей Майзель, перед которым Рудольф во многих отношениях был в долгу (настолько во многих, что ему решительно не хотелось лишний раз об этом вспоминать), но также дряхлый пражский раввин, рослый рабби Ливо, облаченный в халат с поясом и непременным желтым кружком. «Н-да, — подумал император, — эта птица, похоже, не поленилась долететь сюда из самого Юденштадта».
— Проклятье! — заорал Рудольф. — Когда этот чертов Петака нужен, никогда его под рукой не оказывается!
Двое пажей как раз взяли Петаку на привязь и вывели подышать свежим воздухом.
— Что все это значит? — осведомился Рудольф. — Почему вы все здесь?
— Они слышали…
— Что они слышали?
— Что вы занедужили, — ответил Вацлав. — И теперь опасаются за ваше здоровье.
Окинув толпу презрительным взглядом, император пробормотал:
— Опасаются за мое здоровье?! Невероятно!
Тем не менее он сел в постели поровнее. Вацлав поправил простыни. Розенберг водрузил Рудольфу на голову императорскую корону. И снова последовал залп золотистых труб.
— А теперь послушайте вот что, — начал император голосом сильным и суровым.
По толпе разнеслось хриплое шиканье.
— Ложная весть, неизвестный источник. Не притворяйтесь, будто что-то знаете. Жизнь суть путешествие, в которое посылает нас Господь, и мудрость Его бесконечна. Звезды сияют в небе, а все, что кажется здесь неладным, в свете истины приходит в самый что ни на есть превосходный порядок. Что вверху, то и внизу, а что внизу, то и вверху. Поставьте зеркало перед вашими собственными грехами. Вот вам мои слова.
— Они не понимают, чего вы от них ждете, ваше величество, — отважился заметить Вацлав.
Розенберг опять дал знак трубачам. Прозвучал новый залп. И императорская опочивальня погрузилась в тишину.
— Валите домой к вашим стахолюдинам! — вдруг рявкнул император. — А если кто-то шепнет хоть словечко о каком-либо недуге, брякнет хоть что-то дурное о том, что видел в замке… Хоть словечко, которое змеей пролезет в ушко этого нечестивого честолюбца — моего младшего братца, который рвется к славе и короне… генерала и эрцгерцога Матияша, который так бездарно ведет войну с турками и тайком сговаривается с протестантскими князьками… Да-да, если до нашего врага Матияша дойдет хотя бы намек, если ему хотя бы ветерок из Праги донесет до границ наших южных земель… Да-да, тогда берегись, вероломный лжец и предатель, ибо найду тебя, где и как бы ты ни укрылся, и впереди у тебя будет только отделение головы от туловища… а посему учтите, хорошенько уразумейте, император достойно сражается!
После этого бессвязного словоизвержения Рудольф сунул Розенбергу свою корону, натянул на голову одеяло и съежился в плотный комочек. Гости недоуменно переглядывались. И все думали об одном. Этот человек безумен. Определенно безумен. Охвачен беспредельной меланхолией. Если он боится за свой трон, если не хочет, чтобы его алчный брат Матияш ему наследовал, — почему он до сих пор с ним не разделался? Тем не менее, Рудольф был их императором, а они — в том числе и главный палач — его верными подданными. Поэтому, один за другим, церемонно откланиваясь, они начали пятиться за дверь.
— Что, уже ушли? — спросил император. Приглушенный покрывалами голос был едва слышен.
— Да, ваше величество. Можете вылезать.
Рудольф выглянул из-под одеяла и увидел, что Вацлав навис над кроватью, а Киракос по-прежнему сидит рядом. В тени стояли несколько словенских стражников. Петака, уже вернувшийся с прогулки, теперь облизывал лапы, а Сергей удобно расположился в углу у камина, грея пальцы ног. Розенберг исчез. Если забыть про гобелены, большая комната теперь напоминала пещеру.
— Киракос, ты спас мне жизнь… — голос Рудольфа теперь был слаб как у малого ребенка.
— К вашим услугам, ваше величество.
