Киракосу, как главному лекарю, было предоставлено право свободно перемещаться по всему замку. С черными глазами, которые сверкали из-под тяжелых бровей, он походил на египтянина. Киракос не носил ни камзола, ни чулок, а вместо этого одевался в шерстяные мантии с подобранной вокруг головы тканью. Впечатление усиливали длинные волосы и чисто выбритое лицо. Киракос был немолод. Никто не знал, как он добрался до Праги, где сделался доверенным лицом при дворе, и где он выучился навыкам своего ремесла, и все же его таланты были выше всяких похвал. Киракос принимал роды у императорской любовницы — такие тяжелые, что все повивальные бабки оставили надежду, тогдашний астролог был выгнан взашей, и уже послали за гробовщиком. Посредством точно отмеренных доз ртути армянский врач излечил разбушевавшийся при дворе сифилис (тогда и пошла поговорка, что после одной ночи с Венерой приходится целую жизнь жить с Меркурием). Киракос не чурался работы лекарей-цирюльников, что надо вправлял, что надо зашивал и даже боролся с мелкими вредителями, авторитетно заявляя, что чуму разносят именно блохи, разъезжающие на спинах черных крыс. По его настоянию в замок привезли кошек, которым было позволено свободно бродить повсюду, врываться куда угодно, порой тем самым безмерно раздражая Петаку.
— Ну и вечерок, — проворчал император, сбрасывая с себя верхнее покрывало. Сработанное из шкурок рыжих лисиц, пришитых нос к носу, оно рябило и поблескивало.
— Вечерок… — эхом отозвался Киракос. Лекарь горько сожалел о том, что его оторвали от шахматной партии.
— Да, ваше величество, вечерок, — Вацлав устало переминался с ноги на ногу.
— Да стой ты спокойно, Вацлав, бога ради. А то я сейчас сам тебя растрясу.
Кисть, за которую император держал своего камердинера, все еще ныла, словно в ручных кандалах. Можно сказать, так дело и было. Не попытайся император покончить с собой, его верный слуга сейчас уже направлялся бы к себе домой — в комнату с земляными полами в высоком деревянном доме на холме над монастырем на Слованех, неподалеку от скотного рынка.
— Что теперь, Киракос? — спросил император.
— Теперь усните, ваше величество, — ответил Киракос и подумал: «Чем раньше, тем лучше».
При слове «усните» Вацлав благодарно занял свой пост у подножия кровати, принимая форму моллюска-кораблика, чтобы не сталкиваться с императорскими ногами. Ибо, раз уж он сегодня не мог увидеться со своей женой и пятилетним сынишкой по имени Иржи, самым лучшим было поспать на службе.
— Я не могу уснуть, — театрально простонал император. — И больше никогда не смогу.
— Ну-ну, что вы, ваше величество, можно ли так говорить?
— Я ничего не могу поделать, — император капризно надул нижнюю губу.
— Тогда расскажите мне, что с вами случилось, — Киракос с горечью вздохнул. Сегодня ночью ему отсюда уже не вырваться.
Император искоса взглянул на лекаря, затем лицо его прояснилось, после чего он испустил громкий стон.
— И это горе заставляет вас приставлять бритву к кистям, ваше величество? — отважился спросить Киракос.
— Пусть все, кроме Киракоса и Вацлава, уйдут, — приказал император.
— Пусть Сергей останется, ваше величество. Он мало что понимает и совсем ничего не говорит.
Ибо русскому, отлучи его Рудольф от камина, пришлось бы спуститься вниз по холму и пройти Карлов мост, чтобы добраться до своего жилища, убогой хибары из прутьев и соломы. Свежий снег, покрывающий землю, просочится сквозь подошвы его жалких башмаков. У Сергея не было даже плаща.
— Итак, — начал Киракос, — расскажите мне, отчего вы испытываете подобную скорбь. Завтра Новый год, новое столетие. Мы живем в золотой век.
— Я уже вот настолько к этому подошел, — император сжал большой и указательный пальцы.
— Нет, вот настолько. — Киракос развел свои пальцы на добрых два дюйма.
— Тем не менее — достаточно близко, можешь не сомневаться.
— Хорошо, ваше величество. Так бывает, когда черная желчь поднимается, Луна полная, а звезды выстраиваются определенным образом.
— Я думал, ты не веришь в предрассудки, Киракос, — Рудольфу решительно не нравились любые ссылки на Луну, ибо именно ее циклы руководили лунатиками, то есть сумасшедшими.
— Я не верю в предрассудки, но все же нельзя полностью отбрасывать то, во что не веришь.
Император прикусил губу. Затем смахнул слезу.
— Я вообще не хочу умирать.
— Вы попытались покончить с собой — и все же не хотите умирать, ваше величество?
— Я все это видел. Я видел смерть во всех ее проявлениях.
Киракос всерьез сомневался, что император на самом деле видел что-то более страшное, чем дно своей тарелки.
— Умереть — значит жить вечно, ваше величество.
Тут Киракос задумался, не привести ли сюда какого-нибудь священника. Парацельс верил в лечение всего человека в целом, а Киракос, хотя и был верным последователем этого мыслителя и целителя, терпеть не мог выслушивать исповеди. Он предпочитал шахматную стратегию, определенность заранее предустановленных ходов, рамки четких и ясных правил, самодостаточный мир.
— Умереть — значит жить вечно? Киракос, в тебя, должно быть, тоже дьявол вселился.
