Уайлдер. Он этого не заслужил. Не заслужил такого отношения и моего вранья. Того, что я напиваюсь с ним, чтобы хоть на мгновение забыть другого.
Он не должен быть вторым. Ни для одной женщины.
И все же я очень хочу, чтобы он обнял меня, а я наконец могла рассказать ему все, абсолютно все.
Всего сорок дней. У других женщин отношения на стороне длятся годами. Не представляю, как они это выдерживают, очевидно, как-то справляются.
Уайлдер. Помоги мне.
Нет. Я не могу требовать этого от него.
Я быстро нажимаю на вызов в домофон хозяина квартиры.
Я не вижу камеры, но знаю, что она спрятана за черным полукруглым стеклянным глазом около домофона и Уайлдер видит меня.
Вот я уже слышу его голос из динамика:
– Эдди, что случилось?
– Я…
…должна отпустить тебя. Вот что. Но не могу. Потому что мне нужны твои объятия. По ночам.
Ты нужен мне, ты мой любовник, чтобы я могла все выдержать со своим мужем Генри. Разве это нормально? Я люблю тебя и не люблю.
Чувства к Уайлдеру. Они были ясными и добрыми. Начало. Новое начало, другой мужчина. Другие чувства, не такие, как к Генри. Не такие пылкие, не такие запутанные.
Но хорошие чувства, искренние.
И вот вернулся Генри.
В большей или меньшей степени. Скорее в меньшей. И все же в большей, чем прежде. В мгновение ока чувства пришли в соприкосновение. Два вида, два цвета, две весовые категории.
Или?
– Эдвинна?
– Уайлдер.
Милый, дорогой Уайлдер. Как мне хорошо с тобой.
Как сильно я погружаюсь в Генри.
Я никогда не была женщиной для двоих мужчин, знаешь?
– Давай я спущусь к тебе, – предлагает он.
Его теплота. Его близость. Его умные теплые глаза, знаменитое лицо с морщинками от улыбки – с момента получения им второй литературной премии оно нередко смотрит с плакатов на автобусных остановках. Его руки, которые мне приносят столько добра, что бы они ни делали. Ощущение, что мы на одной стороне жизни.
И все же.
Я смотрю в камеру. Мои глаза в отражении кажутся светлыми, светлее, чем обычно. В них тысяча белых обманов.
Поэтому, и только поэтому, я мотаю головой.
Тишина.
Потом Уайлдер тихо говорит:
– Мне знакомо это чувство. Когда не можешь больше находиться среди людей. Сдерживаться. В такие моменты нужно бежать прочь, иначе задохнешься. Или сорвешься на ком-то, на всех, потому что все требуют, чтобы ты вел себя прилично,
Вдох, Эдди, выдох.
– Я объясню это остальным. Как особую причуду, в высшей степени присущую представителям книжного дела. Боже мой, от нас, можно сказать, ждут странностей!
Мое тело требует движения, хочет бежать. Мне холодно, но мне это и нужно, холод бодрит и не дает забыть о том, что нужно дышать.
Голос Уайлдера из домофона посреди ночи. Уайлдер, его слова:
– Я могу жить без тебя, Эдвинна Томлин. Но не хочу. Я хочу пройти по жизни с тобой, быть с тобой сейчас, завтра. Пока это возможно. Я люблю тебя.
Этот момент, когда он впервые признается мне в любви, когда он видит меня и говорит о любви, глядя мне в лицо, в то время как я не вижу его, – этот момент я не забуду никогда.
Сейчас нужно уверенно посмотреть в глазок камеры и ответить ему, что я тоже люблю его.
Прямо сейчас он заслуживает этого признания больше всего.
А я – меньше всего.
Я целую указательный и средний палец правой руки и без слов прикладываю их к камере.
Бегу, бегу, в какой-то момент ловлю такси.
Плачу всю дорогу.
Ненавижу Генри.
Люблю Генри.
Люблю Уайлдера.
Я должна отпустить его.
И не могу.
Я не могу снова остаться ни с чем: без любви, без взаимности. Без ласк, взаимных ласк.
Дома я сажусь на стул Генри, держа в руке телефон. Я выпиваю, тоже тайком, как днем ежедневно выбираюсь в Веллингтонскую больницу.
Еще чуть-чуть, думаю я, твердо зная, что обманываю себя. Постоянно. Я могу быть где угодно, в то время как мое второе «я» и в мыслях, и каждой струной души в больнице ждет того момента, когда вновь раздастся голос Генри.
Но он не раздается. Постоянное молчание. Молчание. Молчание.
Я не знаю, что он делает под покровом своей кожи, по ту сторону молчания. Я ненавижу этого полумертвого человека. Будь он жив, я убила бы его.
Потом я вызываю номер один из списка быстрого набора. Семь гудков спустя кто-то снимает трубку, раздается голос с хрипотцой.
– Здравствуйте, миссис Томлин. Вам не спится? Генри тоже, – отвечает сестра Марион.
Он жив!
У меня отлегло от сердца, так что вместо приветствия получается только всхлипнуть.
– Что случилось, миссис Томлин? С вами все в порядке? Вы плачете?
– Я думала, он умер, – шепчу я, когда вновь обретаю дар речи.
– Нет-нет. Что вы. Так быстро не умирают. Ваш Генри – точно нет. Он боец. Он еще не закончил здесь. Хорошо, что у него есть вы. Что вы думаете о нем. Мысли тоже придают сил, знаете? У вас все в силе? Со следующей недели вы на четырнадцать ночей здесь?
Я отвечаю:
– Да, конечно.
– Хорошо, это пойдет ему на пользу.
