В груди болит, что-то давит изнутри на мои ребра, на кожу, на ключицы. Больно дышать.
У меня такое чувство, будто я пронесся по бесконечной трубе с тысячей острых выступов.
Горизонта нет. Небо, море – все едино. В черной выси – неподвижные звезды, в черной глубине – звезды; во влажной, густой темноте они, словно сердца, пульсируют на тонкой ряби волн, и кажется, будто, мерцая, плывут на воде. Я слышу быстрое приближение потока, чувствую его по тому, как в темноте он шумит вокруг меня и раскачивается.
И вдруг я понимаю.
Понимаю все.
Горячее и жгучее, словно кислота, в меня проникает осознание того, что я в Море умирающих.
Опять.
Опять это море, эта лодка, эта бесконечность! Я уже был здесь! Однажды я уже лупил изо всех сил веслами по воде. Леденящее чувство закрадывается в мою больную, черную от синяков грудь и сжимает сердце.
Может, меня уже хоронят, не заметив, что я еще не совсем умер?
Меня накрывают противоречивые мысли, я пытаюсь вспомнить, что было мгновение назад.
До того как я очутился здесь, где я был? Где был? Где?
Или скорее… кем я был?
И тут я осознаю.
Осознаю все.
У меня было так много жизней, бесконечно много. Я попал в петлю повторений где-то «между». Отец был прав с самого начала, только я не хотел этого знать, не хотел понимать: опасно блуждать между, на границе жизни и смерти.
Как человек, дух, демон. Как никто.
Надо было сразу войти в ту дверь.
Может быть, это и есть ад. Да, должно быть, это ад, снова и снова проживать свою жизнь в десятках вариантов, снова и снова начинать все заново, снова и снова совершать одни и те же ошибки, снова и снова допускать новые, и опять все сначала. И каждый раз не знать, какой из вариантов настоящий.
Какая у меня в действительности была жизнь? Какой, черт побери, мир был правдой?
Мир, в котором не было Сэма, в котором его не было?
Мир, в котором Эдди умирает, Эдди, моя жена, умирает в свой сорок четвертый день рождения? Потому что мы поругались и она, выпив, села за руль и поехала по набережной? Она часто пила, потому что была со мной несчастлива, пила виски «Талискер». Она сидела в машине, которая с утеса промчалась прямо в небо, а потом стала падать, все ниже и ниже, и разбилась о скалы.
Был ли это лучший из всех миров, тот, в котором отец был жив и держал на руках свою внучку, Мэдлин Виннифред Скиннер? Виннифред – в честь бабушки Эдди.
Был ли это тот мир, в котором я сказал Эдди, что не люблю ее, и в котором я ни разу не видел своего сына?
Как я только мог! Как я мог растратить свою жизнь из-за страха и сказанного бесчисленное число раз «нет»? Из-за «нет», сказанных не на той развилке, из-за «не знаю» – на нужной? Если бы я только мог узнавать эти решающие моменты!
Я кричу от отчаяния, даже не догадываясь, что не так на этот раз. Опускаюсь на колени и сжимаюсь в комок.
Как хочется пить. Пить, «Оранжину», воду, ледяную колу. Пить.
Если б я спал, то мог бы проснуться и увидеть свои руки. Я поднимаю свои дрожащие руки, но знаю, что это обман и в действительности мои руки – неподвижные клешни, возможно, их вовсе уже нет. Они сливаются с темнотой. Становятся невидимыми.
Волны приближаются к маленькой синей лодочке, ворчат, как огромные недовольные псы.
Давайте опрокинем его суденышко! Давайте перевернем его! Давайте поиграем с ним!
Мне все равно. Пусть море поглотит меня!
Но оно этого не делает. Напротив, там, куда направлен мой взгляд, море становится как бы светлее. И в это отверстие я снова вижу их – руки и ноги странно вытянутые, будто они спят стоя. Парящие надо мной фигуры, выросшие из далекой пропасти, подвешенные на тонкой, но прочной нити. Одни без одежды, другие в свободных рубашках, футболках. У них закрыты глаза.
Кто они? Мертвые всех столетий, которые остались в море, когда их корабли терпели крушении?
– Нет. Это те, кто видит сны, – говорит девочка.
Она сидит на черном утесе, что высится каменным китом позади меня. Отлив оголил камень, те части, которые дважды в день уходят под воду, облеплены черными ракушками. Через несколько часов уровень воды снова поднимется.
У девочки глаза цвета голубых кристаллов и тонкие светлые волосы. Ей, наверное, лет одиннадцать, и печаль в ее взгляде заставляет мое сердце сжаться.
– Как ты попала сюда, малышка?
– Я умираю, – отвечает она. – Как и ты.
– Нет, – поспешно возражаю я. – Ты не умираешь. Мы оба не умираем. Мы можем вернуться, знаешь ли. Пока мы на море, мы можем вернуться.
– И ты знаешь дорогу? – Судя по тому, как она задала этот вопрос, она, кажется, догадывается, что ничего я не знаю. Ни того, откуда пришел, ни того, как вернуться.
Я мотаю головой. У меня екнуло сердце. Во все его уголки заползает он, страх. И одновременно отчаяние оттого, что я не смогу защитить этого ребенка, ни этого, ни другого.
– Давай помогу тебе спуститься с утеса, – предлагаю я девочке. Я встаю и протягиваю к ней руки, лодка колеблется под ногами.
Малышка не двигается, просто смотрит на меня сверху вниз.
– Тебя когда-нибудь уже касался дух? – спрашивает она.
– Думаю, нет, – отвечаю я. – Давай! Прыгай! Я поймаю тебя.
Она снова отворачивается к морю.
