Мне хочется кричать от боли. Не чувствую тела, нет чувств – и все же это рвется и рвется, и сквозь стекло не пробиться.
Это сон, точно, сон, и скоро я проснусь.
Проснуться. Нужно просто проснуться.
И тут до меня вдруг доносится знакомый аромат. Пахнет теплым летним вечером на бретонском побережье. Жасмин, галеты, соль, карамель.
Любимая!
На мгновение боль стихает.
Сейчас я проснусь, и Эдди будет рядом.
Любимая. Эдди, Эдди, Эдди.
Во мне такая любовь, и ей вдогонку – невыносимая тоска, переходящая в глубокую печаль утраты и ужасное чувство стыда.
Когда-то я был с ней.
Когда-то я был в самом начале жизни.
Когда-то я был бессмертным.
Теперь я мертв или почти мертв.
Я не сплю.
О нет. Не сплю. Я почти умер, вот что со мной!
Вот она, действительность.
Действительность ли?
Страх потрескивает.
Усталость гудит, как ленивый шмель.
Тревога мигает, как люминесцентная трубка.
Что это?
Где я?
В кровати? Она стоит где-то в том мире, из которого я мало-помалу исчезаю, лишенный рук, ног, тела, голоса. Люди по ту сторону стекла не обращают на меня внимания, даже когда я кричу. Ничего бы не изменилось, если б я стал невидимкой.
Как я попал сюда?
Вдруг передо мной встает воспоминание. Как распахивается мощная дверь и открывает мне путь, по которому я уже прошел…
– Я люблю тебя, – говорит Эдди. – Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.
– А я тебя нет, – отвечаю я.
Я разрушил наши отношения. Я.
Эдди, ее взгляд словно подернулся инеем.
Меня затягивает черная тишина внизу. Она хочет забрать меня.
– Нет! – кричу я. –
Я не насытился этой женщиной, совсем нет! Я должен сказать ей. Что солгал тогда, должен!
Сердце бьется все болезненнее. Это единственное, что еще движется во мне, когда я начинаю плакать злыми слезами от страха и ужасного ощущения, будто я навсегда заперт в кошмарном сне, лишенный тела и корчащийся от боли.
– Я тут! – кричу я, напрягаясь изо всех сил. Кто-то же должен меня услышать! – Пожалуйста! Я тут!
Никто не идет.
Я плачу, но мне в глаза никто не смотрит, эти слезы не текут, я молю о помощи, но меня никто не слышит.
И тут я вспоминаю девочку. Ту, что хотела умереть.
Я чувствую ее. Она тут.
Совсем рядом. Совсем рядом!
Она там, за стеклом, и все же в глубине, подо мной. Она борется, но все больше слабеет.
Я плохо искал ее.
Она все еще там, в море.
Потерялась среди времен и снов.
Где эта девочка?
Где я?
Комната находится на том же этаже, но в другом крыле. Комната для гостей, или семейная комната, как ее тут принято называть, выглядит по-спартански, такой обычно представляют себе монастырскую келью. Узкая кровать, тумбочка. Письменный стол, стул, два кресла с журнальным столиком между ними. Однако вид из окна немного компенсирует эту скудность: я любуюсь городскими крышами в лучах закатного солнца. Оно окрашивает в огненные краски серые облака над Лондоном.
Я вижу мигающие огни набирающего высоту самолета.
Возможно, там Уайлдер.
Когда три часа назад он прощался со мной перед тем, как выехать в направлении Хитроу, он сказал мне: «Я понимаю тебя. Я поступил бы так же. Так же. Проблема в том, что я не ты. А мужчина, который хочет тебя, хочет жить с тобой. И который не может делить тебя, Эдвинна Томлин. Не важно с кем, ни с парнем в коме, ни с кем-либо другим».
Так он выдвинул мне ультиматум.
Я на его месте поступила бы так же, если быть честной, ровно так же.
Понимание – да.
Самоотречение? Только если он номер первый. Не второй.
Уайлдер сказал: «Когда я вернусь, прошу тебя сообщить мне, свободно ли твое сердце для меня».
Достаю бутылку виски «Талискер» из чемодана, с которым приехала в Веллингтонскую больницу. В крошечной ванной комнате имеется упакованный в пленку пластиковый стаканчик. Я снимаю обертку и наливаю виски в прозрачный пластик.
Уайлдер протянул ко мне руки, чтобы обнять и сказать: «Эдди, прости. С ультиматумом глупо получилось. Просто забудь о нем, хорошо?»
Я ответила Уайлдеру, что не нуждаюсь в ультиматумах.
«Мое сердце не свободно, – ответила я и, еще не закончив, хотела молить его: – Останься! Останься, несмотря ни на что!» Но я уже зашла слишком далеко и оказалась неспособной не гнать лошадей, подумать, задержать Уайлдера и все вернуть.
Что еще я могла сделать, как не отпустить его?
Уайлдер заслужил быть единственным любимым мужчиной.
Я пью. Из зеркала на меня смотрит измотанная женщина. Я впервые замечаю, что постарела. Морщины. Цвет кожи. В глазах нет блеска. Я потерялась между Генри и Уайлдером, между прежней и нынешней жизнью.
Услышав мой ответ, Уайлдер поцеловал меня, и мне показалось, что поцелуй этот был горьким, испуганным, потерянным.
У него светлые волосы на голове, на груди – темные, почти черные, внизу живота – светло-коричневые. Нагой он выглядит совершенно иначе, чем Генри. Он совершенно другой. Всегда здесь и никогда в прошлом или будущем. Он не злопамятный. Ему нетрудно произнести: «Я люблю тебя».
Или: «Как хочешь. Как хочешь. Значит, мы подошли к концу нашей истории?»
Я киваю. Его глаза блестят, когда он резко отворачивается.
Еще один глоток, и большой.
