Приближается ночь. В это время суток все кровати в этом лагере дрейфующих помещаются в свой световой конус. Вокруг нас блуждают души, которые хотят постепенно освободиться от бремени тел. Крошечные искры, высвобождающиеся и летящие ввысь.
Я смотрю на Генри и тихонько рассказываю ему о том, как это было, когда мы встретились. Я рассказываю ему все, о каждом прожитом дне.
А потом еще о днях, проведенных с отцом. О днях, когда папа пел для меня, и о тех, когда мы сбегали на лужайку, где трава доходила ему до груди, а меня скрывала с головой. А когда шел дождь, он пел, а я танцевала и он говорил: «Ты неуязвима, моя девочка, ибо душу нельзя убить». И хотя я не понимала, что значат его слова, но точно чувствовала их.
Каждый день поднимайся на одну ступень, Эдвинна, каждый день делай по шагу, тогда ты преодолеешь этот долгий путь.
Я представляю себя маяком, на чей свет из слов, воспоминаний и песенок может двигаться Генри, выбираясь из той тьмы между мирами.
Я все еще держусь у стекла, теряя силы с каждой секундой, а подо мной колышется влажная бездна, из которой я выбрался на поверхность. В ее волнующейся, рокочущей, бурлящей пучине прячется смерть, да, но она дальше, чем я думал.
Я чувствую, как стучит мое сердце. Будто что-то заставляет его стучать.
И что-то изменилось. Кажется, словно все мои нервные окончания вытянулись, подобно щупальцам медузы, и я ощупываю ими стекло с той стороны.
Там все не так, как обычно.
И как обычно? Как вчера? Как год назад?
Нет больше изумрудных мерцающих лампочек, раздражающих звуков и электрических запахов измерительных приборов. Нет больше теней, чьи мысли об ужине или диете разбивались об остров моего одиночества, нет теней, которые отсчитывали капли и бормотали медицинские термины. Но все же что-то другое присутствует, оно движется, как воздух над пламенем.
Это мысли! Но в них нет смысла, они принадлежат…
…
Откуда это слово?
Тонкие ниточки моих невидимых органов чувств исследуют пространство, и кажется, будто я впервые ощущаю размеры помещения, где нахожусь. Оно большое, больше обычной комнаты.
И раздается в этом зале вздох, и снова, и снова, будто кто-то отпускает вещи, предметы, и людей, и время.
И жизнь.
Мне невольно приходит на ум дверь, дверь на острове.
Доброе лицо женщины, которая обнимает под водой девочку.
Потом я слышу плач ребенка.
Плач девочки на скале.
Мэдлин.
Так ее зовут? Откуда я знаю ее имя?
И еще: каштаны падают с невидимого дерева на землю прямо у моих ног.
Скотт хочет заниматься психологией, точнее – психозами.
Кто такой этот Скотт?
Мадам Люпьон слегка коси́т, и у нее полная кухня написанных от руки кулинарных книг и имеется даже рецепт яблочного тарта Татен, который пекут «наизнанку», с карамелью и в специальной сковороде с низкими бортиками.
Я понятия не имею, кто такая мадам Люпьон, но подобная сковородка для яблочного пирога была у моего деда Мало.
Тут были Грег с Моникой и Ибрагим, он сделал себе татуировку и идет в «Эмнести интернешнл» в качестве адвоката по правам человека, так он сказал.
Кажется, будто я листаю книгу и не знаю, что сам ее написал.
А потом я замечаю, что изменилось по ту сторону стекла: свет стал другим. Спокойнее, слабее. Моя грудь превращается в камень, в котором с болью колотится каменное сердце.
Я один. Я совершенно один! Паника. Хочу закричать, хочу…
– Спокойно, – говорит женский голос, – спокойно, мистер Скиннер. Все хорошо, все хорошо, сестра Марион рядом. Ш-ш-ш, все хорошо. Звезды дышат, и вы тоже, все хорошо. Вы здесь в безопасности.
Сестра Марион?
Женщину, которой принадлежит этот хриплый голос и которая кажется мне смутно знакомой, я видеть не могу, но чувствую ее запах, она пахнет сигаретами. Это хороший аромат, кажется, будто вернулся домой.
Некоторое время спустя мое сердце бьется уже спокойнее, не трепещет в панике, будто птичка в сетях, не так отчаянно молит о том, чтобы его услышали.
– Привет, Генри Скиннер, – тихо произносит голос сестры Марион.
– Привет, – отвечаю я.
Слышит ли она меня?
– Мистер Скиннер, каждую ночь я изучаю архитектуру вашего сна. Я уверена, что сейчас вы бодрствуете, но не можете это выразить.
Да! Да!
Нежная прохлада растекается по венам, и черная глубокая боль стихает, меньше жжет, всего лишь как маленькая свечка.
– Сейчас половина четвертого утра, – объясняет хриплый голос сестры Марион, и запах табака напоминает мои детские ночи у камина. В нашей деревушке у моря долго не было отопления, кроме дровяного, печной запах выветривался лишь с первым летним ветерком.
А потом она обращается еще к кому-то:
– Мэдлин, дорогая.
Мэдди, думаю я, ты тут?
Все тихо. Границы моего мира: зал нереального. Потолок этой комнаты. Это мое тело без границ.
Я дрейфую куда-то прочь.
Лечу под фиолетовым небом. Подо мной – море. Надо мной – стекло.
Застекленная зона.
Я все лечу и лечу, дни напролет, бесконечно долго, я чувствую, как из меня высекаются искры, как я начинаю растворяться и распадаться в бесконечном пространстве, и…
– Доброе утро, мистер Скиннер.
Я вздрагиваю, небо схлопывается и исчезает.
