Книга странных новых вещей полностью

— Здесь святой Павел говорит своим друзьям, — объяснил Питер, — что, как только вы услышали слово Божье, уже не важно, что вы чужестранцы, не важно, как далеко вы живете. Вы становитесь частью сообщества христиан, всех христиан, которые когда-либо существовали, включая и тех, кто жил в те времена, когда Иисус ходил по земле. Потом Павел сравнивает нас с домом. Домом, построенным из множества кирпичей или камней, пригнанных друг к другу, чтобы создать большое здание, и все мы — камни в стенах этого дома, который строит Бог.

Десятки капюшонов качнулись, соглашаясь:

— Вςе мы — камни.

— Мы выстроили нашу церковь вместе, — сказал Питер, — и это прекрасно.

Почти с хореографической синхронностью все оазианцы повернули голову и посмотрели на церковь, здание, которое они почитали настолько, что входили туда лишь во время служб, хотя Питер и внушал им, что они должны считать церковь своим домом.

— Но вы — все вы, кто собрался здесь сегодня, сидя прямо под солнцем, — вы и есть настоящая церковь, которую выстроил Бог.

Любительница Иисуса-Пять, как всегда в первом ряду, закачалась, всем телом выражая несогласие.

— ζерковь — эτо ζерковь, — заявила она. — Мы — эτо мы. Бог — эτо Бог.

— Когда мы исполнены Духа Святого, — сказал Питер, — мы можем превзойти самих себя, мы можем быть Богом в действии.

Любительница Иисуса-Пять не уступала.

— Бог никогда не умираеτ, — сказала она. — Мы умираем.

— Наши тела умирают, — ответил Питер, — а наши души живут вечно.

Любительница Иисуса-Пять ткнула обернутым кожей пальцем прямо Питеру в грудь.

— τвое τело не умираюτ, — сказала она.

— Конечно, и мое тело умрет, — сказал Питер. — Я только плоть и кровь, как и любой другой.

Он как никогда сильно ощущал сейчас, насколько он плоть и кровь. От солнца у него разболелась голова, ягодицы затекли, и ему срочно нужно было пописать. После недолгих колебаний он облегчил мочевой пузырь, выпустив струю прямо в землю. Здесь так принято, и нечего устраивать из этого целое событие.

Любительница Иисуса-Пять притихла. Питер не знал, убедил ли он ее, утешил, обидел или еще что-нибудь. О чем она вообще? Неужели Курцберг был одним из тех лютеранских фундаменталистов, которые верили, что умершие христиане в один прекрасный день воскреснут в своих прежних телах — чудесно свежих и нетленных, неспособных чувствовать боль, голод или удовольствие — и продолжат использовать эти тела всю оставшуюся вечность? Сам Питер не тратил времени на подобные доктрины. Смерть есть смерть, тлен есть тлен, и только дух бессмертен.

— Скажите мне, — спросил он всех собравшихся, — что вы слышали о жизни после смерти?

Любитель Иисуса-Один, взявший на себя роль блюстителя истории христианства на Оазисе, произнес:

— Коринфян.

Питер не сразу узнал слово — такое близкое и знакомое ему и неожиданное здесь и сейчас.

— Да, к коринфянам.

Повисла пауза.

— Коринфян, — повторил Любитель Иисуса-Пять. — Дай нам ςлово из Книги.

Питер обратился к Библии, хранившейся в его голове, там располагался стих пятьдесят четвертый из пятнадцатой главы Послания, но это был не тот абзац, который он имел обыкновение цитировать в своих проповедях, так что точный порядок слов не прояснился — что-то тленное и что-то нетленное… Следующий стих он помнил слово в слово, один из тех библейских самородков, которые известны всем, пускай их порой и приписывают Шекспиру, но Питер полагал, что Любитель Иисуса-Один хотел бы услышать более одной строки.

Кряхтя, он поднялся на затекшие ноги. Гул предвкушения прокатился в толпе, пока он шел к рюкзаку, пока извлекал Книгу из пластикового футляра. Тисненные золотом буквы вспыхнули на солнце. Он остался стоять, чтобы дать мышцам отдохнуть в другой позе, пока листал страницы.

— Когда же тленное сие облечется в нетление, — прочел он вслух, — и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?

Читая эти слова вслух, Питер осознал, почему он никогда не использовал их в проповедях. Чувства здесь вполне здравые, но риторика немного чересчур напыщенная, и он ощущал дискомфорт. Чтобы эти слова прозвучали искренне, нужно обладать огромным драматическим талантом, экзальтацией трагика, а он, как оратор, просто не был силен в этом. Негромкая доверительность была больше в его стиле.

— Здесь Павел говорит о том, — пояснил Питер, — что когда мы отдаем свои души Христу, то часть нас, та, что умирает и разлагается, — тело — лишь оболочка для того, что не умирает и не разлагается, — бессмертной души. Поэтому нам нечего бояться смерти.

— Нечего, — эхом отозвался хор оазианцев, — бояτьςя…