Любительница-Пять опередила всех со своим эскизом, но первая картина, украсившая церковный свод, принадлежала не ей. Этой привилегии удостоился Любитель Иисуса-Шестьдесят Три, невероятно застенчивое существо, которое общалось преимущественно жестами, даже со своими соплеменниками. Оазианцы отличались щепетильностью в отношении друг друга, и сплетни не были у них в ходу, но Питер постепенно узнал, что Любитель-Шестьдесят Три не то как-то обезображен, не то уродлив от природы. Ничего конкретного не было сказано, только общие намеки о жалком положении Любителя-Шестьдесят Три, с одновременной симуляцией отношения к нему, как если бы он был совершенно нормальным, хотя все видели, что это не так. Питер изо всех сил пытался украдкой разглядеть, в чем заключается уродство. Он заметил, что поверхность лица у Любителя-Шестьдесят Три выглядит не такой недоваренной, менее блестящей, чем у остальных. Будто бы лицо покрыто тальком или варилось недолго, как свежий цыпленок, чья розовость переходит в бледность после нескольких секунд в кипящей воде. На взгляд Питера, это позволяло смотреть в лицо Любителю-Шестьдесят Три с несколько меньшим содроганием, чем прочим оазианцам. Но для его соплеменников то было свидетельство прискорбной инвалидности.
Каким бы инвалидом ни был Любитель-Шестьдесят Три, это никак не отразилось на его мастерстве художника. Его панно, уже прикрепленное к своду прямо над кафедрой, оказалось пока единственным законченным вкладом в строительство церкви, и каждое последующее предложение украсить стены явно должно было соревноваться с ним по качеству.
Панно сверкало на потолке, как витраж, и сверхъестественным образом оставалось видимым, даже когда солнце закатывалось и помещение церкви погружалось в сумерки, как если бы краска светилась сама по себе. В картине сочетались мощные экспрессионистские цвета с замысловатой, изысканно уравновешенной гармонией средневекового алтаря. Фигуры в половину человеческого роста толпились в прямоугольнике атласной ткани, размеры которого превышали рост самого Любителя Иисуса-Шестьдесят Три. Он выбрал библейский сюжет с Фомой неверующим, когда тот встретил своих собратьев-учеников, поведавших ему, что видели Иисуса. Довольно необычный выбор сюжета — Питер был почти уверен, что ни один христианский художник никогда за него не брался. По сравнению с более впечатляющим и ярким эпизодом вложения перстов в раны воскресшего Христа этот предшествующий момент был лишен очевидной драматичности: обычный человек в обычной комнате скептически оценивает что-то, только что рассказанное ему такими же обычными людьми. Но в подаче Любителя-Шестьдесят Три это было захватывающее зрелище. Одежды учеников — все в разном цвете, конечно, к тому же были выжжены черными крестиками, словно поток лазерных лучей от сияющего Христа опалил клеймами ткань. Из расщелины рта каждого выходили, точно облака пара, речевые пузыри. В каждом пузыре располагалась пара отрезанных рук в форме морской звезды, как в наброске Любительницы-Пять. В центре каждой звезды виднелось похожее на глаз отверстие, густо обрамленное чистым кармазином, его можно было интерпретировать и как зрачок, и как каплю крови. Одеяние Фомы было одноцветно, непримечательно, и его пузырь со словами разукрашен сдержанно-коричневым. Внутри пузыря не было рук или других изображений, только образцы каллиграфии — непонятной, но элегантной, похожей на арабскую вязь.
— Это очень красиво, — сообщил Питер Любителю Иисуса-Шестьдесят Три после формального завершения панно.
Любитель Иисуса-Шестьдесят Три склонил голову. Что это было — согласие, смущение, признательность, печаль, удовольствие, боль? Кто знает?
— Это также напоминает нам крайне важную истину о нашей вере, — сказал Питер. — Истину, особенно важную в местах, подобных этому, расположенных так далеко от мест, где начиналось христианство.
Любитель Иисуса-Шестьдесят Три все еще сутулился. Может, его голова была слишком тяжела для шеи.
— Иисус разрешил Фоме вложить персты в свои раны, — сказал Питер, — поскольку Он понимал, что есть люди, которые не способны поверить, пока не получат доказательства. Это нормальная человеческая реакция…
Питер запнулся, думая, не требует ли объяснений слово «человеческая», но решил, что для оазианцев его значение очевидно в той же степени, как и для землян.
— Но Иисус понимал также, что не всякий может коснуться Его ран, как сделал Фома. Потому Он сказал: «Блаженны не видевшие и уверовавшие»[17]. И это о нас, друг мой. — Он осторожно положил руку на плечо Любителя-Шестьдесят Три. — О тебе и обо мне, обо всех нас здесь.
— ςоглаςен, — ответил Любитель-Шестьдесят Три.
Для него это заменяло длинную речь. Группа Любителей Иисуса, сопровождавшая его в доставке картины в церковь, произвела дрожащее движение плечами. Питер сообразил, что это был их эквивалент смеха. Смех! Значит, они все-таки обладают чувством юмора! Он все время открывал для себя что-то важное и чувствовал, как пропасть между ним и этими людьми уменьшается с каждым восходом солнца.
