Книга странных новых вещей полностью

Картина Любителя-Шестьдесят Три была торжественно поднята и прикреплена к потолку, знаменуя открытие благочестивого церковного убранства. На следующий день к ней присоединилась интерпретация образа Марии Магдалины, исцеленной от семи бесов, в исполнении Любителя Иисуса-Двадцать. Дьяволы в виде паровой эманации, слегка напоминающие кошек, вылетали из ее торса наподобие фейерверка, зажженного Иисусом, который стоял позади Марии с распростертыми руками. Это была работа не такая зрелая, как у Любителя-Шестьдесят Три, но не менее впечатляющая и тоже сверкала невыносимым блеском.

На следующий день больше никто не приносил картин, но оазианцы принесли Питеру кровать взамен кипы ковриков и сеток, на которых он спал, после того как был удален гамак. Оазианцы в свое время приняли гамак безоговорочно и приготовились к священнодействиям рядом с ним, качающимся посреди церкви, но Питер рассудил, что церковь близка к завершению и гамак портит ее величие. И тогда оазианцы, отметив, что их пастору вовсе нет необходимости спать на чем-то подвешенном и качающемся в воздухе, втихомолку соорудили ему кровать по своему обычному ванно-гробовому трафарету, но больше, глубже и менее набитую витой ватой. Ее приволокли через кустарник к церкви, протолкнули сквозь дверь и поставили рядом с кафедрой, и сразу стало ясно, что это кровать и ничто иное. Во время первой службы после ее появления Питер шутил, что если он слишком устанет во время проповеди, то теперь может просто упасть на спину и заснуть. Его аудитория кивала сочувственно. Они полагали, что это вполне здравая идея.

В то утро, когда Грейнджер приехала, чтобы забрать его, Питер проснулся от предчувствия. Предчувствия дождя. Для аборигенов ничего особенного в том не было, дожди случались в предсказуемые интервалы, и у оазианцев была целая жизнь, чтобы привыкнуть к их ритму. Но Питер не был столь приучен к этой гармонии, и дожди для него всегда начинались неожиданно. До сих пор. Он поворочался в кровати, скользкий от пота, с тяжелой головой, щурясь от прямоугольника света, вырезанного окном и согревшего его грудь. И все же, еще в дреме, он сразу решил, что не следует терять время и всплывать на поверхность, что пора прекратить попытки вспомнить сны или ломать голову в поисках произносимой альтернативы слову «Креститель», а надо просто встать и выйти из комнаты.

Дожди шли на расстоянии в четверть мили, быстро достигая почвы. Это в самом деле были дожди, во множественном числе. Три колоссальные ливневые стены приближались независимо, разделенные обширными пространствами чистого воздуха. Каждая стена подчинялась своей внутренней логике, воспроизводя и рассыпая сверкающие узоры снова и снова, вращаясь медленно и грациозно, словно образцы компьютерной графики, позволяющей рассмотреть изображение города или паутины в трех измерениях, под всеми углами. Разве что здесь экраном служило небо, и экран этот показывал захватывающую дух перспективу, сравнимую с полярным сиянием или грибообразным облаком атомного взрыва.

«Если бы только Би увидела это!» — подумал Питер. Ежедневно, спровоцированный тем или иным событием, он сожалел о том, что ее нет рядом. И это не было физиологическим желанием — оно приходило и уходило и сейчас первой скрипки не играло, скорее это было тяжелое чувство, будто некая огромная, сложная часть его жизни проходила, заполненная важными и глубоко эмоциональными событиями, и ни одному из них Би не была свидетелем, ни в одно из них не была вовлечена. И вот опять эти три великолепные мерцающие пелены дождя, крутящиеся чудесным образом над равниной и движущиеся к нему, были неописуемы, и он не опишет их, но уже то, что он их видит, оставит на нем отметину — отметину, которой у нее не будет.

Дожди миновали оставшееся расстояние за несколько минут. К тому времени, когда они мягко накрыли поселение, Питер больше не различал тройственности дождя. Пространство вокруг него вело себя экстатически, заполненное водой, буквально взрываясь брызгами. Серебряные лассо капель хлестали землю, хлестали его самого. Он вспомнил, как еще ребенком играл с девочкой на краю улицы и она окатывала его из садового шланга, а он отпрыгивал, уворачиваясь от воды, но тщетно, в чем и заключалось удовольствие. Знать, что не увернешься, но что это будет не больно и даже приятно.