Снова Питер откинул голову на подголовник сиденья, глубоко дыша. Несмотря на сухой воздух кондиционера, он вспотел. Капли пота щекотали лоб и увлажняли брови.
— Закончили уже? — спросила Грейнджер.
— Мм… минутку… — Он почувствовал, что на грани обморока.
— Плохие новости?
— Нет, я… Я бы не сказал. Просто… Ну, знаете, много накопилось.
— Питер, послушайте меня… — сказала Грейнджер, произнося каждое слово с искренней выразительностью. — Такое случается. Это случалось со всеми нами.
— Что вы имеете в виду?
— Вы здесь, она там. Это нормально.
— Нормально?
— Трещина, — сказала она. — Она растет и растет… и в конце концов… уже нельзя перескочить. Ну, как…
Она не находила слов, так что прибегла к жестам. Бросив руль на несколько секунд — риска особенного не было, учитывая, что земля была плоская и в виду не было ничего, с чем можно было столкнуться, — она подняла руки, расставив ладони параллельно, на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, как будто собиралась сложить их на манер средневекового молельщика. Но вместо этого развела их еще шире, вяло растопырив пальцы, будто каждая рука отклонялась от оси, падая в пространстве.
Освобожденная от Питерова тела дишдаша свисала с потолка, будто привидение. Ее обтерханные нижние края постепенно набухали от воды, с подола и рукавов медленно, словно меланхолические слезы, начали сочиться капли, хотя Питер что было силы выкрутил ткань после стирки. Ничего, скоро высохнет и так. Он настроил кондиционер таким образом, чтобы температура в квартире сравнялась с температурой снаружи. Так ему хотелось, он сделал бы это, даже если бы ему не нужно было высушить белье. Его и так одолевало сильное чувство дезориентации, когда он снова оказался в пределах базы СШИК, не хватало еще стать заключенным в рукотворный пузырь с охлажденным кислородом.
Его балахон — теперь чистый, если не считать чернильного пятна, поблекшего до размыто-сиреневого цвета, — висел на обычной механической сушилке для белья. Питер снова поразился тому, что СШИК явно отдает предпочтение простым техническим решениям. Могли бы оборудовать электрическую сушилку с компьютерным меню, миллион мегаватт всегда под рукой для того только, чтобы высушить пару потных носков. Даже у стиральной машины, которую он пока что ни разу не включал, было прилеплено объявление на крышку: «ЭКОНОМЬ ВОДУ! МОЖЕТ, ПОСТИРАТЬ ЭТО БЕЛЬЕ ВРУЧНУЮ?» К надписи рукой предыдущего жильца была сделана приписка фиолетовыми чернилами: «МОЖЕТ, ВЫ И ПОСТИРАЕТЕ, МАДАМ?»
Кто это написал? Один из тех безымянных служащих, кто не продержался и пары недель, прежде чем начал сходить с ума? Кстати говоря, забирая его из поселка, Грейнджер смотрела на него так, словно размышляла, не сходит ли он тоже с ума. Или не собирается ли исчезнуть за тем же самым горизонтом, что и Тартальоне с Курцбергом.
Все еще голый после душа, Питер стоял перед зеркалом и изучал перемены, которые произошли с ним за время второго пребывания среди оазианцев. Верхушки ушей у него и правда обгорели. Короста опаленной кожи виднелась и вдоль надбровных дуг. Ничего впечатляющего. И вообще, у кожи загорелый и здоровый вид. Он похудел, вон, ребра видны. Сбривая бороду, Питер обнаружил, что жировая складочка — намек на второй подбородок — исчезла, лицо очертилось резче и вид у него стал не такой кроткий. Впрочем, эта кротость была обманчива. Во времена своей бродяжьей жизни он не раз пользовался этим ложным впечатлением — мягкие черты его лица, лучащиеся этакой буржуазной порядочностью, внушали людям, что ничуть не опасно оставить его на минуточку одного на кухне или на заднем сиденье машины. За эту минуточку он воровал у них фотоаппараты, мобильники, украшения — все, что плохо лежало. А час спустя продавал украденное, а еще через полчаса уже нюхал или глотал то, что купил на вырученные бабки.
«Все согрешили и лишены славы Божьей»[18] — это один из главных стихов, спасших его в итоге, один из тех библейских отрывков, который все знают, но никто по-настоящему не понимает до тех пор, пока не падет до крайнего предела, задыхаясь от собственной мерзости.
Он присыпал тальком слегка воспалившиеся паховые складки. На нежной плоти мошонки виднелись маленькие царапины — от расчесывания, очевидно, хотя он не заметил, когда поранился. Царапинки были темные и чистые. День-два, и заживут. Верхушки ушей и надбровья скоро начнут лупиться, обнажая свежий и плотный розовый эпидермис. Впалый живот снова округлится, стоит плотно поесть разок-другой. Грибок между пальцами ног исчезнет, стоит несколько раз помазать там лосьоном, который дала ему Грейнджер. Отеки на коленях и лодыжках тоже скоро опадут.
Увидь Би его сейчас, она бы встревожилась не на шутку Она не выносила травм у него на коже, тряслась над каждой царапиной на руке, настаивала на повязке там, где ранка уже к вечеру наполовину зажила бы. Она любила целовать ему кончики пальцев всякий раз, когда он второпях откусывал ноготь. Сейчас бы от поцелуев отбою не было.
