— А что же они делают целыми днями?
Он собрал все свои силы, чтобы скрыть, насколько возмущен этим вопросом.
— Трудятся. Спят. Едят. Беседуют друг с другом. Точно так же, как мы.
— А
Он уже открыл рот, чтобы ответить, но та часть мозга, из которой он собирался извлечь ответ, оказалась наполнена невразумительным лепетом, абстрактными шепотами на чужом языке. Как странно! Когда он был рядом с оазианцами и слышал их разговоры, он так привык к звучанию их голосов, так приобщился к языку их тел, что ему почти казалось, он понимает, о чем они говорят.
— Я не знаю.
— А можете сказать на их языке: «Привет, рад вас видеть»?
— Извините, нет.
— Тартальоне все время пытался кого-то из нас этому научить…
Тушка хрюкнул:
— Это он думал, что это значит «Привет, рад вас видеть». Он просто повторял то, что эти ребята говорили ему при встрече, ага? Блин, а ведь это могло означать: «Проходи, чувачок, не стесняйся, давненько мы не кушали итальяшек».
— Боже, Тушка! — сказала Бернс. — Бросал бы ты эти свои людоедские шуточки, а? Эти ребята совершенно безобидны.
Тушка потянулся через стол, глядя Питеру прямо в глаза:
— Кстати, это мне напомнило — ты не ответил на мой вопрос. Ну, перед тем, как нас грубо перебил Фрэнк Синатра.
— Э-э… не мог бы ты освежить мою память?
— Откуда ты знаешь, что эти ребята — «хорошие люди»? В смысле, что такого хорошего они делают?
Питер задумался над этим. Струйки пота щекотали шею.
— Скорее, потому, что они не делают ничего плохого.
— Да? Тогда в чем твоя роль?
— Моя роль?
— Ага. Священник нужен для связи людей с Богом, ведь так? Или с Христом, с Иисусом — без разницы. Потому что люди грешат и им нужно прощение, так? Так в каких грехах исповедуются эти люди?
— Ни в каких, насколько я понимаю.
— Так… Может, я ошибусь, Питер, но… тогда в чем здесь дело?
Питер снова отер лоб:
— Христианство нужно не только ради прощения. Оно нужно еще и ради наполненной и радостной жизни. Видишь ли, христианин испытывает огромную эйфорию — вот чего не понимают многие. Это глубокое удовлетворение. Когда ты просыпаешься утром и испытываешь восторг перед каждой минутой, которая тебя ждет в этот день.
— Ага, — сказал Тушка серьезно. — Только гляньте, какой счастливый народец живет в Городе Уродов.
Бернс, обеспокоенная, что разговор принимает нешуточный оборот, коснулась плеча Питера и указала на его тарелку:
— Ваш блинчик остывает.
Он посмотрел на свернутый в трубочку блин. Тот несколько подсох и напоминал резиновую собачью игрушку-косточку.
— Думаю, мне придется оставить его, — сказал он и, вставая из-за стола, почувствовал, что невыносимо хочет спать и что он ошибся, решив, будто уже готов к выходу в общество. Он собрал все свои оставшиеся силы, чтобы идти ровно, не качаясь, будто пьяный. — Надо бы мне полежать. Пожалуйста, извините меня.
— Декомпрессия, — подмигнул ему Тушка.
— Отдохните хорошенько, — пожелала Питеру Бернс и прибавила, пока он брел к выходу: — И не отдаляйтесь от нас!
У себя он рухнул на кровать и проспал около получаса, а потом его разбудила тошнота. Он выблевал в унитаз непереваренный блин, выпил воды и почувствовал себя лучше. Питер пожалел, что не захватил с собой стебель คฉ้รี่ค — если его пожевать, рот будет свежим даже без воды. В поселении у него вошло в привычку пить очень мало, наверное меньше литра в день, несмотря на жару. Все выпитое сверх того вызывало лишь ощущение перегруженности — это как пытаться перелить ведро воды в маленькую бутылку. Тело не настолько велико, чтобы вместить в себя все, организм будет принужден искать способ избавиться от излишков.
Дишдаша была еще влажной, но сохла быстро. В предвкушении того, что он скоро снова ее наденет, Питер разоблачился до трусов.
Потом, несколько минут спустя, он избавился и от них. Трусы его раздражали.
Питер, почему ты мне не пишешь? —
Кровь бросилась ему в лицо, оно вспыхнуло до самых кончиков ушей. Он подводит свою жену, подводит свою жену! Он обещал ей писать каждый день. Он был занят и сбит с толку, и Би это понимала, но… он нарушил свое обещание и продолжает нарушать. А теперь, страдая из-за него, она говорит ему об этом прямым текстом.
