Именно это не давало мне покоя: не убила ли Мадлен эту ни о чем не ведающую женщину, чтобы вселиться в ее тело? И хоть мне хотелось похвалить Мадлен за ее вроде бы добрый поступок, я больше ничего не сказала. Мадлен тоже ничего больше не говорила чужим голосом. Мы так и сидели вдвоем, плечом к плечу, в соборе Святого Гатиануса в Туре. Если бы вошел какой-нибудь верующий, мы показались бы ему двумя грешными душами, погруженными в молитву.
Наконец Мадлен заговорила, на этот раз… другим голосом:
— Встань на колени рядом со мной. Я тебя не вижу… Эта шея совсем перестала гнуться…
Я повиновалась.
— Пожалуйста, — попросила я, — не говори этим голосом. Я, в конце концов, привыкла к твоему, и мне невыносимо напоминание о том, что я здесь с…
— Хорошо… Теперь слушай, ведьма. Я пришла… Я пришла, чтобы поблагодарить тебя.
Если бы кто-то был сейчас рядом с нами, голос Мадлен показался бы ему движением воздуха, словно от трепыхания крыльев одинокого голубя, которого я заметила высоко под сводами нефа. Ее голос стал немного иным, звучал суше. И все же в нем оставалось и что-то водянистое, как в переполненной канаве; возможно, ее голос изменился, когда я прибегла к колдовскому искусству, чтобы остановить кровь… Наверно, именно за это она пришла благодарить меня.
— Заклинание тогда подействовало? — спросила я, хотя знала, что так оно и было. — Кровь…
— Да. Надо надеяться, что твое ремесло будет иметь такую же силу и на перекрестке дорог .
— Понимаешь, я не имею представления, как… Не знаю, смогу ли я…
— Поэтому я и пришла. Поэтому и следовала за тобой, проникнув в это остывшее тело .
— Но зачем?
— Чтобы поблагодарить тебя и рассказать больше о нашей миссии, как называет ее Себастьяна.
Я промолчала. Кто же наконец расскажет мне то, что я должна знать, да так, чтобы не приходилось все это выпытывать, делать умозаключения, гадать, беспокоиться и недоумевать?
— Ты, конечно, знаешь, что вот уже две сотни лет я пытаюсь умереть и таким образом избежать своей участи. Я испробовала столько различных способов…
Она умолкла. Я наблюдала, как она неловко пыталась свести вместе свои неживые руки, судорожно сжимая их, чтобы принять позу молящейся.
— Да, я слышала, как вы говорили с отцом Луи, но не знала, что вы имели в виду.
— Конечно, ведьма, откуда тебе это знать?
— Так расскажи мне! — воскликнула я, сама себе удивляясь. — Расскажи все, что ты знаешь о смерти!
После этого мы обе — enfin[115], все втроем — долго сидели в пустом соборе, глядя перед собой.
Наконец Мадлен заговорила.
— За годы, прошедшие после моей смерти, я много путешествовала с единственной целью: найти путь, ведущий назад, в жизнь. Пожить еще хотя бы немного — вот все, чего я добивалась, но всегда тщетно. Меня не интересовало, какую я обрету телесную оболочку — будь то ребенок или нищенка, дурак или монашенка, — я хотела лишь вернуться к состоянию смертности, снова жить, зная, что потом умру по-настоящему и окончательно. Покончить с этой бесконечной отсрочкой… с этой подвешенностью в вечности, на которую меня обрек некий церковный обряд или ритуал.
— Ты думаешь, это церковь так с тобой сделала?
— Уверена. Это сделала церковь, это не божеское деяние… Но как это произошло, понятия не имею . — Под вуалью я увидела повернутое ко мне лицо Мадлен поверх того, другого лица, отделенное от него. — Но если я не знаю, как это случилось, могу ли я отменить сделанное? По силам ли это кому-нибудь или чему-нибудь?
