Остановился перед картиной с изображением киклопов и долго смотрел на приветливое лицо Хирона. Потом взгляд его скользнул по восторженному лицу Леды, к которой прильнул лебедь, и когда Сулла обернулся, —в атриум входил Хризогон во главе стражи.
— Госпожа дома? — спросил Сулла.
— Нет, господин, —ответил вольноотпущенник, —-она с детьми у Метеллов.
— Оставь нас одних.
— Скажи, Ойней, сколько ты предал моих сторонников?
— Клянусь богами, меня оклеветали! — вскричал он, упав на колени.
— Верно, Тукция?
Женщина задрожала. Жалость к мужу боролась в ней с преданностью и любовью к полководцу. И, не зная, что сказать, она опустила голову, потом протянула к нему руки, готовая сознаться во всем и просить за Ойнея.
— Что же ты молчишь?
— Верно, господин, он оклеветан.
В глазах Ойнея вспыхнула надежда. Он поднял голову, но Сулла, наблюдавший за ним, ударом калиги в лицо свалил его на пол.
— Подлый лжец и предатель! — крикнул он. —Отвечай, сколько человек предал?
Грек стонал. Тукция, растерявшись, размазывала ладонями кровь на разбитом лице мужа.
— А ты…
— Будешь говорить? — повернулся он к Ойнею. Тот приподнялся:
— Пощади… не был предателем… клянусь Громовержцем…
— Увидим. Эй, Хризогон, кликни Базилла…
Грек понял. Оскалив зубы, он завыл, и вой его был похож не то на смех, не то на рыдание.
— Пытать будешь?
— Кости ломать… Ойней вскочил.
— Нет, нет! — пронзительно завопил он. — Будь милостив! Боги, смягчите его сердце… боги… Ты не сделаешь этого… господи… Тукция!. .
Женщина вскочила. Растрепанная, простоволосая, 0"а заломила в отчаянии руки и грохнулась на пол:
— Прости!
Вошли Хризогон, Базилл и два раба. По знаку Суллы, невольники набросились на Ойнея, сорвали с него одежду и, связав ему руки и ноги, оставили на полу.
— Прикажешь? — повернулся Хризогон к полководцу.
Сулла кивнул, и Базилл поднял железный инструмент с широким зажимом, усаженным острыми зазубринами.
— Ойней, будешь говорить?
— Тукция, — вымолвил грек, заплакав, — прости…
— Молчать! — крикнул Сулла и, подойдя к Тукции, схватил ее за руку. — Пусть он сознается… А может быть, ты знаешь об его делах? Говоришь, невиновен?
— Невиновен.
— А ну-ка, Базилл!
— Буду… буду говорить…
— Ну-у? — сказал Сулла, скользя калигами по залитому кровью полу.
— Господин, он в беспамятстве, —шепнул Хризогон.
— Базилл!
Палач отливал грека холодной водою, но не мог привести в чувство. Ойней лежал неподвижно, как труп, итак же неподвижно сидела на полу Тукция, обняв колени, и тихо смеялась. Сначала Сулла не обращал на нее внимания, а услышав смех, нахмурился, но тотчас же лицо стало каменно-спокойным, и он сказал:
— Хризогон, сними ей голову…
— Не могу, господин!
— Что? Разве ты не рубил голов в Афинах и Азии? Хризогон опустил глаза.
— Слышал? Ты играешь, Хризогон, своей головою… Вольноотпущенник зашел сзади Тукции, и холодное лезвие коснулось ее шеи. Безголовое тело сидело несколько секунд, обняв колени, и, покачнувшись, мягко опрокинулось на бок.
— Палач, собака, кровопийца!
— Ломать кости, выколоть глаза, отрезать уши…
— А потом? — пролепетал Хризогон.
— Отрубить голову, — холодно сказал Сулла и сел в троноподобное кресло.
