— Я должен выкорчевать всякий намек на новую смуту, — говорил Сулла, — а человеческих жизней не жаль: женщины народят тысячи детей, и если мужчин
истребить даже наполовину и приказать женщинам рожать по пяти раз, убыль будет покрыта сторицею.
— Преследовать в городах, деревнях и виллах, вылавливать сторонников Цинны, Карбона, Мария и подчиненных им лиц. Заподозренных судить за расположение к популярам, за гостеприимство, дружбу, за помощь деньгами, за путешествие вместе, за любовь к женам и дочерям злодеев, за сострадание к проскриптам. Никакого милосердия! Убивать во имя порядка, славы и могущества республики!
— Ave imperator!
— Родной брат твой, которого ты убил, внесен в список проскриптов как бы живой. Ты хотел, чтобы была соблюдена законность.
В голубых глазах Суллы сверкала насмешка: нагнувшись к Катилине, он шепнул:
— Ходят слухи о твоей кровосмесительной связи с девами Весты… Берегись, чтобы дело не зашло слишком далеко!. .
— Это злые наветы врагов, — не смутился Катилина, и его блуждающие глаза остановились на лице Хризогона.
— Повторяю — берегись: сегодня Весталии…
— Кому прикажешь заняться размещением ветеранов? — спросил Хризогон.
— Тебе и Катилине. Списки получите у моего криба Эникада. А теперь выйдемте на улицу. Весталии, Весталии!— засмеялся Сулла и нагнулся к Катилине: — Кровосмешение карается смертью. Я говорю не о любви отца к дочери или брата к сестре, а о связи квирита с весталкою.
— Меня ненавидят, император, и стараются оклеветать, у меня есть обожаемая жена и несколько любовниц…
— Смотри. Я поворачиваю жизнь и историю к древним временам и не потерплю надругательств над верой и святостью обычаев.
— Император…
— Я сказал. Приказываю, чтобы таких слухов больше не было!
