Они снова вошли в лес. Замирая при каждом шорохе, продвигались вглубь, пока Кьяра не заметила большую промоину в земле. Возможно, раньше здесь был небольшой прудик или лежбище какого-то зверя. Сверху над этим углублением нависали раскидистый густой куст и стебли папоротника. Она легла в нее, согнув часть куста так, чтобы укрыться от посторонних глаз. Волк пролез в ее импровизированный шалаш, согревая своим мехом. От его тепла под боком чародейку очень быстро разморило.
Проснулась она резко, от боли и взвизга волка. Открыв глаза, сразу увидела перед собой белый мех и кровь на нем. Волк лежал на боку и не шевелился. Все его тело было усеяно крупными иглами. Иглы торчали и из плеча девушки. Видимо, тело Скага заслонило ее от основного удара. Она приподнялась над его боком и встретилась глазами с существом, которого раньше не встречала. Тело его было сплетено из лиан, лоз и стеблей папоротника, глаза горели злобными гнилушками, из большой пасти, утыканной рядами деревянных зубов, раздавался глухой треск, словно кто-то ломал в руках хрупкие веточки. Однако, судя по виду, это был дракон.
Тифлингесса растерялась. У ног ее лежал поверженный за одну атаку волк. Жив он был или мертв девушка не могла разобрать. На нее смотрели два зловеще сияющих глаза, и от этого все мысли из головы вылетели, а ноги обмякли. А затем появилась злость. Как же она устала бежать и прятаться!
Выставив вперед руки, она нащупала нити жизненной энергии, текущей в этом существе, и потянула на себя, вложив в заклинание всю максимально возможную мощь. Создание заскрипело, потрясая головой. Со злобным удовольствием, девушка отметила, что некоторые стебли и листья, из которых было сплетено это создание, почернели и отпади, превращаясь в жмых.
Существо, казалось бы, собралось удирать, но слева от тифлингессы раздался свист — в нее устремился сплетенный из гибких лиан хвост. Кьяра заслонилась магическим щитом, но удар разметал его на тучу электрических искр. Атака отбросила тифлингессу и ударила о ствол дерева. Упав на землю, она начала погружаться в черноту. Последнее, что она увидела прежде, чем потеряла сознание окончательно: плетеный дракон с рычанием нападал на кого-то, абсолютно невидимого. Странно, подумала девушка, и погрузилась в небытие.
Темнота покорно отступила, отхлынула, словно океан во время отлива. Приоткрыв глаза, Эридан уставился на затененный потолок, пытаясь вспомнить события, предшествовавшие его обмороку. Ах да, он был зол и разочарован. Потрогал рану на груди: все еще ныла, несмотря на магию, которой воспользовался Янтарь. Он неловко пошевелился, и по хребту скользнула тонкая змея острой боли. Теперь она была очень горячей, резкой, совсем не такой вялой и тупой, как в прошлый раз. Наверное, ему что-то давали, что-то очень сильное и теперь его действие прекратилось.
На него и раньше совершались покушения, но никогда в таком неудобном для него положении. Если бы не удачное стечение обстоятельств, если бы не проклятые феи, то от убийц он бы так просто не отмахнулся. Вдвоем они бы в два счета скрутили его. Повезло и то, что убийца промахнулся. Ударь он чуть правее, и Эридан умер бы в считанные мгновения. Слава тем богам, что не наделили людей ночным зрением!
Он вспомнил равнодушие в глазах Кьяры. Было очевидно, что это безразличие и отсутствие кого-либо раскаянья говорили о том, что она желала ему смерти. Вероятно, она нарочно оставила его в одиночестве, надеясь, что если не убийцы, так само слабое состояние доконает его. Чего еще можно было ожидать от создания, что выросло в мире дьяволов? Благородства и верности? Он поглупел от чувства жалости к ней и, вероятно, приписал ей качества, которыми она никогда не обладала. Обман ожиданий всегда дарил ему особенную горечь. А может быть все дело в дикой, дьявольской внешности и звериных повадках? Тогда ты еще глупей, сказал он сам себе.
Отчасти он мог понять ее. Она была такая же подневольная, как и он сам, вынужденная подчиняться решениям могущественной сущности. В отличие от любого другого паладина, который мог бы рискнуть, отвернуться от своего бога, Эридан не мог оступиться от нее или освободиться, не соглашаясь на воскрешение. Таков был уговор, а уговоры были для него священными, незыблемыми. Оттого и посочувствовал девушке. А надо ли было?
Он ожидал от нее если не беспрекословного подчинения и беззаветной верности своих гвардейцев, то хотя бы надежности в каких-то вопросах. Он доверил ей свою безопасность, приказав распорядиться о своей транспортировке, а она подло этим воспользовалась. Все равно, что винить кошку за убитого почтового голубя, когда забыл запереть голубятню. И что же, убить кошку? Унизительным образом высечь на глазах у всего войска, чтобы послужило уроком прочим? Что с ней сделать?