— Когда я был маленьким, меня это всегда интересовало, — рассеянно продолжал Бейкер. По всей вероятности, он потерял мысль, взглянул на Гаррати и усмехнулся. Странная у него вышла усмешка. — Я хотел сказать — кто будет обмывать его. Ну, это как вопрос о том, у кого стрижется парикмахер или кто должен удалять желчный камень хирургу.
— У врача желчь не может быть в порядке, — торжественно провозгласил Макврайс.
— Ты понимаешь, о чем я.
— Так кто же выполнил работу? — спросил Абрахам.
— Да-да, — подхватил Скрамм. — Кто?
Бейкер взглянул вверх, на тяжелые раскидистые ветви, под которыми они проходили, и Гаррати опять увидел, насколько он измучен. «Впрочем, — добавил он про себя, — мы все выглядим не лучше».
— Рассказывай, — настаивал Макврайс. — Не заставляй нас ждать. Кто его похоронил?
— Старая как мир шутка, — заметил Абрахам. — Разве Бейкер сказал, что дядя умер?
— Он умер, — сказал Бейкер. — Рак легких. Шесть лет назад.
— Он курил? — спросил Абрахам и помахал рукой супружеской паре, стоявшей у дороги вместе с двумя детьми и котом. Кота — персидского — они держали на поводке. Кот казался злобным и рвался в бой.
— Нет, — ответил Бейкер. — Даже трубку не курил. Боялся рака.
— Ради всего святого, — снова заговорил Макврайс, — кто же его похоронил? Договаривай, а потом мы обсудим мировые проблемы или поговорим о бейсболе, или об абортах, или еще о чем-нибудь.
— На мой взгляд, проблема абортов — это в самом деле мировая проблема, — серьезно сказал Гаррати. — Моя девушка — католичка, и…
— Дядю. Это мой дядя. Мой дед был юристом, он жил в Шривпорте. Он…
— Мне плевать, — оборвал его Макврайс. — Пусть у почтенного старца было три члена, мне плевать, я хочу узнать, кто похоронил дядю, и тогда мы сможем
— В общем-то никто его не хоронил. Он хотел, чтобы его кремировали.
— Хо! Вот это да! — воскликнул Абрахам и издал смешок.
— Моя тетка забрала из крематория урну с его прахом. Урна и теперь у нее дома в Батон-Руже. Она попыталась продолжать его дело — ну, с ритуальными услугами, — но с похоронным бюро, которым управляет женщина, мало кто хотел иметь дело.
— Думаю, вопрос не в этом, — сказал Макврайс.
— А в чем?
— Не в этом. Ей испортил все дело твой дядя.
— Испортил? То есть как? — Бейкеру вдруг стало интересно.
— Ну, согласись, что он стал для нее плохой рекламой.
— Ты хочешь сказать, его смерть?
— Нет, — ответил Макврайс. — Кремация.
Скрамм громко шмыгнул носом.
— Он затащил тебя сюда, старик, — сказал он.
Бейкер и Макврайс переглянулись.
— Дядя? Наверное, да.
— Твой дядя, — с трудом проговорил Абрахам, — действует мне на нервы. А еще, должен сказать…
В эту самую секунду Олсон обратился к сопровождающим с просьбой позволить ему отдохнуть.
Он не остановился и не сбавил шаг настолько, чтобы получить предупреждение, но голос его звучал настолько трусливо, униженно-умоляюще, что Гаррати стало стыдно за него. Он не умолкал. Зрители с ужасом и в то же время с любопытством наблюдали за ним. Гаррати хотелось, чтобы Олсон замолчал, прежде чем успеет осрамить их всех в глазах публики. Самому Гаррати тоже не хотелось умирать, но еще меньше хотелось умереть, публично проявив малодушие. Солдаты смотрят на Олсона, смотрят сквозь него, смотрят мимо него; у них деревянные лица, они как будто глухонемые. Однако они вынесли предупреждение, и Гаррати убедился, что они все-таки не лишены дара речи и слуха.
Без четверти восемь заговорили о том, что до сотни осталось пройти шесть миль. Гаррати читал когда-то, что самая многочисленная группа участников Долгой Прогулки, преодолевшая сто миль, — шестьдесят три человека. Уже можно держать пари, что в этом году рекорд будет побит. Их группа пока состоит из шестидесяти девяти человек. Впрочем, это не имеет никакого значения.
Непрекращающиеся заунывные стенания бредущего слева от Гаррати Олсона, казалось, делали воздух еще горячее и суше. Кто-то из ребят прикрикнул на Олсона, но тот или не услышал, или проигнорировал окрик.
Они прошли по крытому деревянному мосту; доски под ногами скрипели и ходили ходуном. Гаррати слышал, как хлопают крыльями и чирикают встревоженные воробьи, которые свили себе гнезда среди балок. На мосту дул освежающий прохладный ветерок, а когда они миновали мост, солнце стало палить еще сильнее. «Если жарко — потерпи, — сказал себе Гаррати. — Потерпи, рано или поздно дорога опять пойдет среди полей». Хорошее утешение.
Он крикнул, что ему нужна фляга. Один из солдат подбежал к нему, молча протянул флягу и затрусил обратно к фургону. Желудок Гаррати настойчиво требовал пищи. «В девять, — подумал он. — В девять я должен еще идти. Будь я проклят, если помру из-за пустого желудка».
