Книги Бахмана полностью

Взревел карабин. Пуля ударилась об асфальт возле левой руки Олсона и отскочила. Медленно, неуклюже Олсон снова стал подниматься на ноги. Они играют с ним, подумал Гаррати. Им было чертовски скучно, вот они и затеяли игру с Олсоном. И как вам Олсон, ребята? Хорошо вас Олсон развлекает?

Гаррати плакал. Он подбежал к Олсону, опустился возле него на колени, прижал его усталое, горящее в лихорадке лицо к груди. Зарылся, всхлипывая, в иссохшие, отвратительно пахнущие волосы Олсона.

— Предупреждение! Предупреждение сорок седьмому!

— Предупреждение! Предупреждение шестьдесят первому!

К нему приближался Макврайс. Снова Макврайс.

— Поднимайся, Рей, поднимайся же, ты ему не поможешь, ради Бога поднимайся!

— Это нечестно! — кричал Гаррати сквозь слезы. На его скуле осталось липкое вонючее пятно — кровь Олсона. — Это же нечестно!

— Я знаю. Идем. Идем.

Гаррати поднялся. Они с Макврайсом пошли спиной вперед, не сводя глаз со стоящего на коленях Олсона. Олсон поднялся на ноги. Встал на белую полосу на дороге. Воздел руки к небу. Толпа тихо ахнула.

— Я НЕ ТАК СДЕЛАЛ! — прокричал Олсон и рухнул на дорогу, недвижимый, мертвый.

Солдаты выпустили в него с фургона еще две пули, затем деловито убрали тело с дороги.

— Да, вот так.

Минут десять все шли молча. Гаррати испытывал странную радость от присутствия Макврайса.

— Я начинаю видеть кое-что во всем этом. Пит, — сказал он. — Тут есть порядок. Не все здесь бессмысленно.

— Да? Не стоит на это рассчитывать.

— Он говорил со мной, Пит. Он не был мертв, пока они не застрелили его, Пит. Он был живой. — Сейчас это обстоятельство представлялось ему самым важным в истории Олсона. И он повторил: — Живой.

— Думаю, это не имело никакого значения, — сказал Макврайс, утомленно вздыхая. — Он был всего лишь номером. Пунктом в списке. Номер пятьдесят три. И это означает, что мы чуть ближе к завершению, ничего больше.

— Ты же на самом деле так не думаешь.

— Не надо мне объяснять, что я думаю, чего не думаю, — сердито сказал Макврайс. — Оставим этот вопрос, хорошо?

— По-моему, до Олдтауна осталось миль тринадцать, — сказал Гаррати.

— Да начхать!

— Не знаешь, как там Скрамм?

— Я ему не доктор. Может, сам с ним понянчишься?

— Черт, да что тебя грызет?

Макврайс громко рассмеялся:

— Мы с тобой здесь, мы здесь, и ты еще спрашиваешь, что меня грызет! Вопрос о подоходном налоге в будущем году, вот что меня грызет. Вопрос о ценах на зерно в Южной Дакоте, вот что меня грызет. Олсон, у него вывалились кишки, Гаррати, в самом конце он шел, а у него кишки вываливались, вот что меня грызет, вот что меня грызет… — Он замолчал, и Гаррати заметил, что он борется с позывами к рвоте. Потом Макврайс резко произнес: — Скрамм плох.

— Правда?

— Колли Паркер потрогал его лоб и сказал, что он весь пылает. И он бредит. Говорит что-то о жене, о Финиксе, Флагстаффе, что-то бормочет об индейцах хопи, о фарфоровых куклах… Трудно понять.

— Он еще долго сможет продержаться?

— Да кто же знает? Он может всех нас пережить. Он сложен как бык, и он страшно старается. Боже, как я устал.

— А как Баркович?

— Начинает понимать кое-что. Он знает, что многие из нас были бы рады видеть, как он покупает билет и отправляется на ферму. Он настроился пережить меня, маленькое дерьмо. Не нравится, как я колю ему глаза. Да ни к чему, конечно, вся эта хренотень. — Макврайс опять издал громкий смешок. Гаррати не нравился этот его смех. — Но он боится. С легкими у него получше, а вот ноги почти обессилели.

— У нас у всех так.

— Ну да. Впереди Олдтаун. Тринадцать миль?

— Правильно.

— Гаррати, можно я тебе кое-что скажу?

— Конечно. Я унесу это с собой в могилу.

— Вероятно, так и будет.

Кто-то в первых рядах зрителей запустил хлопушку, и Гаррати с Макврайсом вздрогнули. Женщины закричали, дородный мужчина выругался; рот у него был набит попкорном.

— Знаешь, почему все это настолько ужасно? — сказал Макврайс. — Да потому, что все это просто банально. Понимаешь? Мы запродали себя, продали свои души за очень банальные вещи. Олсон, он был банален. Он был великолепен, да, но одно не исключает другого. Он был великолепен и банален. Великолепно ли, банально ли он умер, или то и другое вместе, но он умер, как жук под микроскопом.

— Ты не лучше Стеббинса, — печально проговорил Гаррати.

— Хорошо бы Присцилла убила меня, — сказал Макврайс. — По крайней мере это не было бы…

— Банально, — договорил за него Гаррати.

— Верно. Я думаю…

— Послушай, я хочу подремать, если получится. Не возражаешь?

— Нет. Извини. — Макврайс был обиженно сдержан.

— Ты меня извини, — сказал Гаррати. — Да не принимай ты близко к сердцу. Это же…

— Банально, — подхватил Макврайс, в третий раз рассмеялся тем же неприятным смехом и удалился. Гаррати пожалел — и уже не в первый раз, — что у него в ходе Долгой Прогулки появились друзья. От этого будет тяжелее. Уже сейчас ему от этого тяжело.