Кишки его снова сильно, болезненно сжались, вероятно, доказывая тот факт, что Гаррати был пока в основном здоров, несмотря на перегрузки организма. Он заставил себя идти, пока не вышел из круга безжалостно яркого света. Только тогда он поспешно расстегнул пояс, чуть помедлил, приспустил брюки так, чтобы они все же прикрывали гениталии, и присел. Колени отозвались взрывом боли. Мышцы икр и бедер заявили отчаянный протест, когда их положение так резко переменилось.
— Предупреждение! Предупреждение сорок седьмому!
— Джон! Эй, Джонни, глянь-ка туда, вон на того бедного придурка!
Они показывали на него пальцами, и он не то видел, не то воображал, что видит в темноте их пальцы. Внезапно засверкали вспышки, и Гаррати со стоном отвернулся. Ничего не может быть хуже. Ничего.
Он чуть не опрокинулся навзничь, но сумел опереться о землю рукой.
Девичий визг:
Бейкер прошел мимо, не взглянув на него.
Был один жуткий момент, когда ему показалось, что его поступок напрасен, что тревога ложная, — но тут же выяснилось, что все правильно. Ему удалось справиться. Потом, хрипя и задыхаясь, он выпрямился и захромал вперед почти бегом, застегивая на ходу штаны, а часть его осталась сзади, от нее в темноте поднимался пар, на который жадно смотрели люди, может быть, тысяча человек: в бутылочку! Поставим на камин! Дерьмо человека, отдавшего жизнь дороге!
Он догнал Макврайса и пошел рядом с ним, опустив голову.
— Приспичило? — спросил его Макврайс; в его голосе слышалось несомненное восхищение.
— Здорово приспичило, — отозвался Гаррати и испустил неуверенный вздох облегчения. — Знаешь, я кое-что забыл.
— Что именно?
— Туалетную бумагу дома оставил.
Макврайс крякнул:
— Как говорила моя бабушка, если у тебя нет головы на плечах, надо раздвигать задницу пошире.
Гаррати звонко, от души расхохотался, и в его смехе звучали истерические нотки. Он чувствовал себя легче, свободнее. Неизвестно, как обернется его судьба, но
— Значит, ты справился, — сказал Бейкер, оказавшийся с ними рядом.
— Господи, — воскликнул удивленный Гаррати, — да почему бы вам всем попросту со мной не попрощаться?
— Ничего смешного, когда вся эта публика на тебя таращится, — серьезно ответил Бейкер. — Знаете, я только что услышал кое-что. Не знаю, верить или нет. Не знаю даже,
— Что такое? — спросил Гаррати.
— Джо и Майк! Пацаны в кожаных куртках, про которых все говорили, что они любовники! Они оба индейцы из племени хопи. Похоже, Скрамм пытался нам об этом сказать, а мы его не поняли. Но… послушайте… Говорят, они братья.
У Гаррати отвисла челюсть.
— Я прошел вперед и как следует присмотрелся к ним, — продолжал Бейкер. — И черт меня побери, если они не
— Это извращение! — сердито выкрикнул Макврайс. — А как ты думаешь? Их родных увел Взвод, только тогда им бы позволили такое!
— Ты когда-нибудь общался с индейцами? — тихо спросил Бейкер.
— Только из племени пассайков, — бросил Макврайс. Судя по всему, он все еще сердился.
— Здесь, как раз за границей штата, есть резервация семинолов, — сказал Бейкер. — Они необыкновенные люди. У них нет такого понятия «ответственность», как у нас. Они гордые. И бедные. Думаю, что хопи смотрят на мир примерно так же, как семинолы. Они умеют умирать.
— Тем не менее это неправильно, — упорствовал Макврайс.
— Они из Нью-Мексико, — возразил Бейкер.
— Это же как аборт, — рявкнул Макврайс, и Гаррати захотелось с ним согласиться.
Разговоры в группе начинались и быстро затихали — отчасти из-за рева толпы, а главным образом, решил Гаррати, из-за монотонности пути. Подъемы долгие, пологие, эти холмы даже холмами не назовешь. Идущие дремали, пыхтели, вроде бы затягивали потуже пояса и отдавались во власть темного, непостижимого пространства, разворачивающегося перед ними. Небольшие группки разделились, и по дороге теперь двигались тройки, пары, одинокие островки.
Толпа не ведала усталости. Все непрерывно кричали, и голоса сливались в один хриплый рев, размахивали плакатами, хотя прочитать надписи в темноте было невозможно. Имя Гаррати повторялось с удручающим постоянством, а группы прибывших из других штатов выкрикивали фамилии Барковича, Пирсона, Уаймена. Другие имена проносились мимо и исчезали со скоростью ряби на телеэкране.
