Сейчас все трое стоят перед каменецким собором Петра и Павла в большой толпе, которая горячо обсуждает установку статуи на высокой колонне. Это событие привлекло всех жителей окрестных деревень и близлежащих и дальних улочек, а также покупателей из лавочек на рыночной площади; даже ксендзы вышли посмотреть, как деревянный кран поднимает золотую фигуру. Только что они оживленно и громко разговаривали, а теперь стихли, глядя на статую, которая вдруг закачалась, угрожая порвать веревки и рухнуть на головы собравшимся. Толпа немного расступается. Рабочие не здешние, люди перешептываются, что из Гданьска и что вся статуя была отлита в Гданьске, щедро позолочена и ее целый месяц везли сюда на подводах. А саму колонну поставили еще турки, и долгие годы ее венчал полумесяц, потому что это была часть минарета, в который они, нечестивцы, превратили собор. Но теперь Пресвятая Дева вернулась и воцарится над городом и головами его жителей.
Наконец статуя занимает свое место. Толпа вздыхает, кто-то запевает гимн. Теперь можно увидеть всю фигуру целиком. Богородица, Дева Мария, Владычица Милосердная, Царица Небесная – здесь юная девушка, бегущая легко, пританцовывая, раскинув руки, словно бы в знак приветствия. Вот-вот обнимет и прижмет к груди. Нахман задирает голову, прикрывает ладонью глаза, белое небо ослепляет его, и ему кажется, будто Дева Мария говорит: «Ну же, потанцуй со мной», или «Давай поиграем», или «Дай мне руку». Яков протягивает руку и указывает на статую – напрасно, все и так собрались, чтобы смотреть на нее. Однако Нахман знает, чтó хочет сказать Яков: это Дева, священная Шхина, божественное присутствие в темном мире. В это мгновение из-за облаков выныривает солнце, совершенно неожиданно, потому что с утра было пасмурно, луч падает на статую, гданьское золото вспыхивает, словно еще одно солнце, и внезапно соборная площадь Каменца освещается; свет свежий, радостный, и Дева, бегущая по небесам, кажется воплощением доброты, как тот, кто спускается к людям, чтобы дать им надежду: все будет хорошо. Народ вздыхает, восхищенный этим лучезарным фейерверком: Пресвятая Богородица. Люди щурятся и преклоняют колени перед очевидным свидетельством чуда. Это знак, знак, твердят все, толпа опускается на колени, и они тоже. Глаза Нахмана полны слез, его растроганность передается остальным. Чудо есть чудо, оно не связано ни с какой конкретной религией.
Потому что им кажется, будто это Шхина нисходит на позолоченную гданьским золотом статую, что она ведет их к дому епископа, словно мать, словно сестра, словно самая нежная любовница, которая бросит все ради того, чтобы хоть на мгновение увидеть возлюбленного, пускай даже одетого в убогий лапсердак. Перед тем как отправиться на тайную аудиенцию к епископу Дембовскому, Яков, который вообще не выносит всякого рода пафосности, как расшалившийся ребенок, выбирается из толпы и вдруг у стены начинает причитать, как старый еврей, сгорбленный, хромой.
– Жид бессовестный, – шипит какая-то корпулентная мещанка. – Никакого уважения к святыне.
В тот же день поздно вечером они представляют епископу манифест с девятью тезисами, которые собираются отстаивать во время диспута. И одновременно просят как-то их защитить от преследований талмудистов. Да еще это проклятие. Оно сердит епископа больше всего. Проклятие. Что это такое – еврейское проклятие?
Он велит им сесть и читает:
«Первое: Мы верим во все, во что Бог в Ветхом Завете велит верить, и во все то, чему Он учит.
Второе: Священное Писание человеческий разум без Божьей благодати постичь не может.
Третье: Талмуд, исполненный неслыханного богохульства против Бога, должен быть и будет отвергнут.
Четвертое: есть один Бог, и Он – Создатель всего сущего.
Пятое: Один и тот же Бог в трех Лицах, неделимый по своей природе.
Шестое: Бог может принять человеческое тело и быть подвержен всем страстям, кроме греха.
Седьмое: город Иерусалим, согласно пророчеству, больше не будет построен.
Восьмое: Мессия, обещанный в Священном Писании, не придет.
Девятое: сам Бог понесет проклятие прародителей и всего народа, а тот, кто истинный Мессия, является Богом Воплощенным».
– Так хорошо? – спрашивает Нахман и, не привлекая внимания, кладет на столик у двери турецкий кошелек, расшитый хрусталем и бирюзой, прекрасной ручной работы, из тонкой козьей кожи. Епископ догадывается, чтó в нем, евреи бы не посмели явиться с чем попало. Там столько дорогих камней, что хватит инкрустировать всю монстранцию. От этой картины у него кружится голова. Надо сосредоточиться. Это непросто, потому что дело, вроде бы нехитрое, вдруг обрело невиданные масштабы: противники этих оборванцев обратились к великому Иавану[118], агенту министра Брюля[119], – на столе лежат письма из Варшавы с подробными отчетами о придворных интригах; этим оружием теперь располагают в королевском дворце. Кто бы мог подумать, что целование обнаженной женщины в какой-то приграничной деревеньке будет иметь такие последствия.
