Сначала он прикладывает его к голове и долго молчит, затем ходит по комнате, туда-сюда, женщины следом, а мужчины выстраиваются в ряд, каждый кладет руки на плечи соседа, и они также следуют за Яковом и женщинами и поют. Затем Яков, словно забывшись, держа крест за ленту, бросает его поочередно в разные стороны, так что им приходится уклоняться, но они инстинктивно ловят его, поскольку неизвестно, несет ли этот крест опасность или благо, так что, когда они хватают его и некоторое время удерживают, а затем возвращают Якову, это напоминает какую-то игру. Наконец раввин Моше, который шел сразу после Якова, сгоняет их в кучу и заставляет ухватиться друг за друга, опереться, и тогда Яков начинает звучно твердить молитву, которую все знают: Forsa damus para verti, seihut grandi asser verti. Все за ним повторяют, даже те, кто принимает эти слова за заклинание, призванное защитить их от зла. Так они танцуют, вцепившись друг в друга, все быстрее, пока светильники не гаснут от поднятого ими ветерка. Остается только один, который стоит выше других, и теперь свет освещает только верхушки их голов, так что кажется, будто они танцуют в какой-то темной бездне.
Билет стоил не так уж дорого, всего лишь какой-то шостак[159], поэтому ничто не мешало зевакам валом валить в Львовский собор. Однако хоть он и огромен, всех любопытствующих вместить не мог. Потому что туда охотно зашли бы все те, кто продолжал стоять лагерем на Галицком предместье, особенно толпы шабтайвинников и еврейской бедноты, но также и местные львовские: мелкие купцы, торговки, молодежь. У многих, однако, не оказалось и этого шостака, а раздобудь они его каким-нибудь чудом, предпочли бы потратить на хлеб.
Порядок вокруг собора охраняет стража из львовского гарнизона. Благодаря предусмотрительному распоряжению Генерального администратора Львовского архиепископства по поводу билетов остались свободные места; их сейчас занимают львовяне и те, кто специально приехал из других мест: рогатинский староста Лабенцкий и его жена Пелагия, рядом с ними сидит ксендз-декан Бенедикт Хмелёвский, а дальше каштелян каменецкий Коссаковский с женой Катажиной. И прочие власть имущие со всей округи.
Собралось также много евреев – необычная картина для католического собора – и молодежь разного происхождения, которую привело сюда чисто юношеское любопытство.
Впереди, в первых рядах, сидят иерархи Католической церкви, а также теологи разных орденов. Дальше, позади них, – обычное духовенство. По центру, на скамейках, поставленных в два ряда, полукругом с правой стороны, – контрталмудисты, небольшая группа, десяток человек, потому что остальные не смогли приехать из Иванья ввиду, как они сами объясняют, нехватки телег. Иегуда Крыса и Соломон Шор – в первом ряду. Умное, рассеченное надвое шрамом лицо Крысы привлекает внимание окружающих. Шломо, высокий, стройный, в дорогом пальто, вызывает почтение. Напротив – талмудисты, похожие друг на друга как две капли воды: бородатые, черные, в своих объемистых одеждах и – что замечает Ашер, стоящий у входа, – на поколение старше правоверных. Они уже назначили трех человек для ведения диспута: Нутку, раввина из Богородчан, львовского раввина Рапапорта и Давида, раввина из Станиславова. Ашер поднимается на цыпочки и ищет глазами Якова Франка, ему бы хотелось наконец увидеть этого человека, но не обнаруживает никого похожего.
В центре, на возвышении, – сам Генеральный администратор Львовского архиепископства ксендз Микульский, нервный и потный, в великолепном фиолетовом облачении, и коронные сановники, в числе которых ординат Замойский, графы Велёпольский, Лянцкоронский и Остророг, все в парадных сборчатых контушах, подпоясанных турецкими поясами; откинутые назад рукава с разрезами открывают взору столь же яркие шелковые кафтаны.
Ента глядит на них из-под свода, видит море голов, головок, шляп, шапок и тюрбанов, ей это напоминает россыпь грибов – предпочитающих расти группами, похожих друг на друга опят, лисичек с причудливыми шляпками и одиноких боровиков, крепко цепляющихся за землю мощными ножками. Потом Ента делает быстрое движение, и ее взгляд опускается вниз, к распятому на кресте полуобнаженному Христу, она смотрит теперь сквозь глаза на этом деревянном лице.
