Ента видит мужчин, изо всех сил старающихся сохранять серьезность и спокойствие, хотя ясно, что они не спокойны. Разве что один, тот, что сидит посередине, самый живописный, этот думает о какой-то женщине, оставшейся в постели, а точнее, о ее теле, а еще точнее, одном месте ее тела, ароматном и влажном. И мысли тех двоих, что уселись рядом, тоже далеки от собора. Один размышляет об ульях: пчелы только что роились, рой сел на липу, удастся ли его снять? Второй мысленно просматривает какие-то счета, путается в столбиках и раз за разом возвращается к началу. На головах у них – сарматские шапки, скрепленные булавкой с огромным драгоценным камнем, с павлиньим пером, одежда попугайских, веселых цветов, наверное, поэтому все трое морщат лбы, грозно сводят брови, чтобы уравновесить буйство красок суровостью лица. Это – достойнейшие.
Дискутанты, те, что слева, – рыжики, их шапки напоминают шляпки этих грибов. Рыжики и рады бы отсюда убраться. Их привела сюда угроза тюрьмы или штрафа. Дело их проиграно заранее, аргументы не будут поняты или выслушаны до конца. Те, что справа, – опята, они держатся вместе, одежда серо-бурая и бедная, они стоят, плотно прижавшись друг к другу, маленькая толпа волнуется, то и дело кто-нибудь выходит, а потом протискивается обратно с бумагами в руках; от них веет ожесточением и злостью, но они ожидают триумфа. Енте они не нравятся, хотя она узнает среди них своих родных, что, однако, сейчас не имеет особого значения. Потому что, задумайся Ента о проблеме родства, обнаружила бы, что, в сущности, и здесь, и там, за пределами собора, по всему городу и в маленьких деревеньках, выросших вокруг него, – повсюду есть ее родственники.
После произнесения приветствий и зачитывания длинного списка титулов слово берет хозяин этого диспута – ксендз Микульский. Он говорит немного нервно, но помогает себе цитатой из Евангелия, которая подобна якорю в море слов, и, опираясь на Священное Писание, начинает говорить уверенно и не заикаясь, даже красноречиво. Генеральный администратор представляет контрталмудистов заблудшими овечками, которые после долгих мытарств обрели своего пастуха, готового о них позаботиться.
Затем в центр выходит Антоний Моливда-Коссаковский, шляхтич, так его представляет секретарь, представитель контрталмудистов. Мужчина с водянистыми глазами, хорошо сложенный, с небольшим животиком и небольшой лысиной, может, и не производит особого впечатления, но, начав говорить, привлекает к себе всеобщее внимание: в соборе становится тихо, как в могиле. Голос у него громкий и звучный, теплый, и он владеет им столь мастерски, что покоряет людские сердца. Моливда говорит красиво, хоть и достаточно мудрено, зато с большой убежденностью, а люди больше доверяют мелодии слов, нежели их содержанию. Он сразу обращается ко всем евреям, которых призывает креститься. После каждой фразы делает паузу, чтобы слова дольше висели под сводами собора. И в самом деле, каждая фраза витает в огромном пространстве, словно тополиный пух.
– Не из мести, злости и побуждаемые желанием отплатить злом за зло мы стоим здесь перед вами и не по этим причинам молили Бога, Творца разумных душ, созвать вас сюда. Не потому мы стоим здесь, что призываем божественный, справедливый суд, но ради того, чтобы он смягчил ожесточенные сердца ваши и привел к признанию божественного закона…
Такова вся речь Моливды – патетическая и возвышенная. Толпа тронута, Ента видит многократно повторенный жест – рука с носовым платком поднимается к глазам – и знает, что это за эмоции. И правда, сидящие у стены контрталмудисты кажутся какими-то несчастными и бедными по сравнению с раввинами, облаченными, несмотря на лето, в длинные шубы и меховые шапки. Они похожи на детей, изгнанных из собственного дома, потерянных овечек, странников-чужеземцев, утомленных и измученных, стучащихся в двери. Вроде бы и евреи, но преследуемые своими же братьями, прóклятые, ничьи. И будучи угнетаемы, их темные души, словно побеги, растущие в подвале, инстинктивно ищут свет и, несчастные, извиваются в поисках его. Как же не принять их в лоно христианской церкви, лоно просторное, католическое, родное?
Они кажутся порядочными людьми: Ерухим из Езежан, Иегуда из Надворной, по прозвищу Крыса, Моше Давидович из Подгайцев. Эти будут говорить. Затем Хирш из Лянцкороны, зять Элиши Шора, муж Хаи, стоящий у стены, наконец, Элиша Шор из Рогатина с сыновьями, из которых больше всего бросается в глаза Шломо со своей кудрявой шевелюрой, в ярком пальто. Дальше Нуссен Аронович Львовчик, одетый в турецкое платье, и Шиля из Лянцкороны – своего рода секретариат. Перед ними громоздятся бумаги, стоит чернильница и лежат всевозможные письменные принадлежности. В самом конце, за отдельным столом, сидят Нахман из Буска и Моливда – переводчики. Нахман одет по-турецки, в темное и скромное платье. Он субтилен, нервно потирает руки. Моливда потеет в своих элегантных темных одеждах.
За ними клубится толпа, разноцветная, потная, – жены, сестры, матери и братья, все испуганно жмутся друг к другу.
