…Дорогой друг, Отец-благодетель, я уже почти не вижу мира, разве что в окно своей кельи, так что мир для меня – монастырский двор. Это заточение дарует мне огромное облегчение; уменьшившийся мир способствует покою в душе. Подобным образом и окружающие меня предметы – которых немного – не отвлекают мой ум, в отличие от домашней вселенной, которую мне приходилось удерживать на своих плечах, словно Атланту. После смерти моей дочери и внучек все для меня кончено, и хотя Вы предупреждаете, что говорить так – грех, мне даже это безразлично. Начиная с самого рождения все – Церковь, дом, образование, обычаи и любовь – велит нам привязываться к жизни. Но никто не говорит, что чем больше мы привязываемся, тем сильнее будет боль, которую придется испытать потом, все осознав.
Я больше не стану писать Вам, мой Друг, скрашивавший своими историями мои преклонные годы и протянувший руку помощи, когда со мной случилось это несчастье. Желаю Вам долгих лет жизни в крепком здравии. И чтобы Ваш прекрасный сад в Фирлеюве благоденствовал вечно, как и Ваша библиотека, и все Ваши книги – пускай они служат людям…
Эльжбета Дружбацкая заканчивает письмо и откладывает перо. Она отодвигает скамеечку для коленей, обращенную к висящему на стене Христу, каждое страдающее сухожилие которого Дружбацкая знает на память. Ложится навзничь на пол, обдергивает коричневое шерстяное платье, похожее на рясу, складывает руки на груди, как в гробу, и устремляет взгляд в какое-то парящее в воздухе небытие. И лежит так. Она уже даже не пытается молиться, слова молитвы утомляют ее, кажутся переливанием из пустого в порожнее, перемалыванием одного и того же зерна, полного спорыньи, отравленного. Спустя несколько мгновений женщине удается достичь особого состояния; она остается в нем до тех пор, пока ее не позовут обедать. Трудно описать это состояние; Дружбацкой удается просто исчезнуть.
Ента, неизменно всему сопутствующая, теряет пани Дружбацкую из виду. Проворно, словно мысль, устремляется к адресату лежащего на столе письма и видит, что он занят тем, что парит опухшие ноги в бадье. Сидит сгорбившись – похоже, задремал, голова опустилась на грудь; кажется, ксендз похрапывает. О, Ента знает, что ванна для ног не поможет.
Последнее письмо отец Хмелёвский уже не в силах прочесть, и оно, нераспечатанное, которую неделю лежит на столе среди прочих бумаг. Ксендз Бенедикт Хмелёвский, рогатинский каноник, умирает от воспаления легких после того как, беспечно повинуясь нетерпеливому желанию, вышел в сад на восходе солнца. Преемник Рошко, Изидор, парень молодой и невежественный, и экономка Ксения вызвали врача только на следующий день – впрочем, дороги развезло и проехать было бы нелегко. Умирал ксендз спокойно, температура перед смертью упала настолько, что он исповедался и принял последнее помазание. На столе еще долго лежала открытая книга, из которой отец Хмелёвский перевел несколько строк, проиллюстрированных ужасающей гравюрой; перевод написан его рукой.
Ris 680.Taniec smierci
Преемник ксендза Бенедикта, поселившись в плебании в Фирлеюве, провел целый вечер, разбирая бумаги своего предшественника и готовя их к отправке в курию. Открыл он и письмо от Дружбацкой – не зная, кем является эта женщина. И был поражен, что ксендз переписывался с женщинами: обнаружилась целая коробка писем, сложенных аккуратной стопкой, по датам, и переложенных засушенными цветами – вероятно, чтобы моль не завелась. Новый ксендз не знал, что делать с этой корреспонденцией, поскольку присовокупить ее к книгам, которые ему приказали упаковать и отправить в епископство во Львов, он почему-то не осмелился. Некоторое время держал коробку рядом с кроватью, с удовольствием почитывая эти послания, потом забыл о них, а коробку случайно задвинули под кровать; там она и стояла, в сырой спальне плебании, пока письма не сгнили и мыши не устроили себе в них гнездо.
В своем последнем письме Дружбацкая писала еще, что хуже всего два вопроса: «почему?» и «с какой целью?».
