Сразу за лесом начинаются холмы со множеством белых скал, из которых вырастают руины замка. Когда они видят его впервые, всем одновременно приходит в голову мысль, что он возведен не человеческой рукой, но вылеплен той самой силой, той самой рукой, что воздвигла скалы. Он похож на крепость балакабен, тех безножек, подземных богачей, которых упоминают в священных книгах мудрецы. Да, это, должно быть, их владения, как и вся территория вокруг Ченстоховы – диковинная, скалистая, с массой тайных переходов и укрытий.
Ездра, симпатизирующий им ченстоховский еврей, у которого они закупают провизию, приберег самое большое откровение напоследок. Пещера.
– Ну как? – торжествующе спрашивает Ездра, улыбаясь и обнажая коричневые от табака зубы.
Вход в пещеру скрыт в кустах, которыми порос склон холма. Ездра приглашает их внутрь, словно это его резиденция, но они только суют в отверстие головы; все равно ничего не видно. Ездра достает откуда-то факел, высекает огонь. Через несколько шагов отверстие за спиной исчезает, и свет факела обнажает нутро пещеры: влажные стены, странные, красивые, блестящие, словно сделанные из неизвестной человеку руды – гладкого минерала, застывшего в капли и сосульки, чудесной скалы красивого рыжеватого оттенка, с прожилками другого цвета, белыми и серыми. И чем дальше они углубляются, тем более живым кажется это нутро, точно они проникли в чужое брюхо, точно блуждают по кишечнику, желудку и почкам. Звуки их шагов эхом отражаются от стен, нарастают, как гром, и возвращаются – раздробленные. Внезапно откуда-то прилетает порыв ветра и тушит тусклый факел; их окутывает мрак.
– Эль-Шаддай, – вдруг шепчет Яковский.
Они замирают, и теперь слышно их неуверенное, неглубокое дыхание, шум крови в жилах, биение сердца. Слышно, как подают голос кишки Нахмана Яковского, слышно, как сглатывает Ездра. Тишина такая густая, что они кожей чувствуют ее холодное, скользкое прикосновение. Да, Бог, несомненно, здесь.
Звежховская, которая как-то естественно взяла на себя руководство всей братией, рассеянной по домикам Ченстоховы, готовит для настоятеля щедрый дар – серебряные подсвечники и хрустальную люстру, такие дорогие, что настоятель не сможет ей отказать. Ведь он уже разрешал совершать совместные прогулки вокруг монастыря. Что стоит пойти немного дальше? Настоятель колеблется, но блеск серебра и сверкание хрусталя его убеждают. Он дает согласие. Со средствами у монастыря туго. Но только чтоб вели себя тихо и только Яков с двумя спутниками. Хана и дети останутся под стражей.
И вот наступает эта минута, 27 октября 1768 года, назавтра после рождения сына Якова, Иосифа. Господин впервые выходит за пределы городских стен. Он надевает длинное пальто Чернявского и надвигает на глаза шапку. У заставы дожидается специально нанятый крестьянин с подводой, который молча везет их по песчаной, неровной дороге.
Яков входит в пещеру один и велит ждать. Чернявский и Яковский разбивают у входа в пещеру стоянку, но разведенный ими костер едва тлеет. День дождливый, сырой. Они стоят под моросящим дождем, пальто насквозь мокрые. Яков не возвращается до самого вечера. Лопаются на слабом огне насаженные на палочки яблоки.
Когда он выходит из пещеры, уже темно. Лицо во мраке едва различимо. Яков велит поспешить, и они идут, спотыкаясь о торчащие камни и собственные ноги, глаза привыкли к темноте, а ночь почему-то светлая – то ли мокрый туман рассеивает свет звезд и луны, то ли сияет земля цвета иссохших костей? Крестьянин с подводой ждет у дороги, мокрый и сердитый. Требует еще денег; он не знал, что это займет столько времени.
Яков всю дорогу молчит; отзывается, лишь оказавшись в офицерской комнате и сбросив мокрое пальто:
– Это та самая пещера, где Шимон бар Иохай с сыном прятались от римлян, а Бог чудесным образом обеспечивал их едой и сделал так, чтобы одежда не снашивалась, – говорит он. – Это здесь Шимон бар Иохай написал Зоар. Эта пещера пришла сюда за нами из Хеврона, разве вы не знали? Там, глубоко внизу, на самом дне, – гробница Адама и Евы.
Воцаряется тишина, в которой пытаются примоститься слова Якова. Можно сказать, над ним с шелестом скользят все карты мира, вращаются, прилаживаются друг к другу. Это продолжается некоторое время, потом начинаются покашливания, кто-то вздыхает; похоже, все встало на свои места. Яков говорит: давайте споем. И они поют, как обычно, хором, так же как пели в Иванье.
На ночь с Яковом остаются две женщины, остальным, живущим в городе, он приказывает, чтобы двое Матушевских и Павловский соединились с Воловской, женой Хенрика. А следующей ночью с Зофьей Яковской, которая уже не кормит дочку грудью, предстоит остаться Павловскому, обоим Воловским, а также Яскеру.
