Сделав этот крюк, мы вернулись к книге, которую он уже несколько раз и всегда с самым пылким энтузиазмом упоминал: «Ингеборг», написанной немцем по имени Келлерман{102}.
«Не забудь, что он написал также „Туннель“, совершенно потрясающую вещь в духе Жюля Верна! — напомнил мне Шац. — Возможно, я неправильно произношу, но звучит это именно так — „Ингеборг“ или „Ингебург“. Это любовная история. И какая любовная история! Напоминает книгу „Она“, о которой ты все время толкуешь».
«Постараюсь ее найти, — обещал я. — Запиши-ка это название в мой блокнот».
Он записал его сразу вслед за «Робинзоном
«Если будешь писать обо всем этом, — сказал он, — не забудь Иосифа
Но самым долгим оказалось обсуждение «Нарцисса и Гольдмунда» — прочитанного, естественно, на иврите. Английская версия по какой-то любопытной причине получила название «Смерть и возлюбленный». Я натолкнулся на эту книгу Германа Гессе лишь несколько лет назад. И это одна из тех книг, которые глубоко затрагивают, волнуют художника. В ней есть магия и великая мудрость. «Мудрость жизни», как сказал бы Д. Г. Лоуренс. Это словно «каденция» к метафизике искусства. Это также «небесная речь», переведенная в низшую октаву. В ней прославляются муки и триумф искусства. Естественно, она нашла громадный отклик в душе моего друга Шаца, который стал свидетелем возрождения искусств в Палестине — более того, был непосредственно связан с ним благодаря деятельности своего отца. Любой человек, читавший эту книгу, должен ощутить в самом себе великое возрождение вечной истины искусства.
Находясь под очарованием «Нарцисса и Гольдмунда», мы продолжили беседу: поговорили о прошлом и настоящем Иерусалима, об арабах и о том, какие это удивительные люди для тех, кто близко их знает, о банановой роще близ Иерихона, которой некогда совместно владели его отец и Великий Муфтий, вновь о йеменцах и их поразительном образе жизни и, наконец, о его отце, Борисе Шаце, который основал в Иерусалиме Школу искусств и ремесел, назвав ее именем Веселиила и обучив своего сына всем видам искусства — даже тем, что существовали только в древности. Тут он вновь рассказал забавную историю о том, как его отцу удалось доставить в Палестину первое пианино. Плутовские подробности этого приключения напомнили мне один из самых экзотических отрывков у Сандрара (кажется, в книге «Бродить по свету»), где он, используя все ресурсы своей изумительной клавиатуры, описывает перевозку тысячи и одного предмета торговли (включая пианино) на спинах вьючных животных, богов и людей, которым сначала пришлось подниматься в Анды (он находился тогда в глухой южноамериканской деревушке), а затем совершить долгий, от восхода до заката, мучительный переход к морю. Это место производит на меня эффект таинственного солнечного взрыва: великий раскаленный шар преобразился в огромный рог изобилия, источающий уже не жар, а немыслимое количество самых невероятных предметов — и опорожнил его некий супергравитационный Крис Крингл где-то у черта на куличках!
Во всех этих разговорах магическим для меня было слово Иерихон{103}. Для Шаца это прекрасный зимний курорт ниже уровня моря, куда из Иерусалима спускаются, словно скользя на санках. Для меня это не только «стены» и звук трубы, но также незаметная деревушка в Лонг-Айленде, куда я мчался по Иерихонскому шоссе из Ямайки — на полной скорости, чтобы как следует подготовиться к тренировке с одним из знаменитых профессионалов, прославившихся в шестидневной велогонке. Какие разные ассоциации вызывают у людей одни и те же названия! К примеру, я едва смею сказать, с чем ассоциируется у Шаца Вифлеем. («Всегда кишит шлюхами!»)
Одно из самых устойчивых впечатлений о Палестине связано у меня с его рассказом о человеке, который вернул иврит в число живых языков[160]. Несомненно, всегда есть кто-то «первый», когда речь идет о возрождении мертвых языков. Но кто остановится, чтобы подумать об этом первом человеке в связи с баскским, гэльским, валлийскими и другими, столь же странными языками? (Возможно, они никогда не были «мертвыми» полностью.) Тем не менее иврит возродился при жизни нашего поколения — и только благодаря человеку, который просто стал преподавать его своему четырехлетнему сыну. Нет сомнений, что до этого прославленного мгновения было много
