Первоочередная задача смерти, задумавшей победить жизнь, – это убить смех. Кто смеется громче и заразительней всех? Дети В 1928-29 годах меч красного государства обрушивается на детскую литературу Газета «Правда» устами Надежды Константиновны Крупской гневно клеймит «чуковщину». Общее собрание родителей Кремлевского детского сада от имени всех советских детей дружно говорит «Нет!» проискам буржуазных вредителей, внедрившихся в детскую литературу. Достается Чуковскому, Маршаку, группе поэтов-обэриутов 14 апреля 1930 года стреляется первый поэт революции Владимир Владимирович Маяковский. В 1931-32 годах проходит политическая кампания против чуждой идеалам социализма поэзии. Начинаются первые аресты. Художница Алиса Ивановна Порет вспоминает об этом времени: «Целая охапка наших друзей – Хармс, Введенский, Андроников, Сафонова, Ермолаева были арестованы». В 1933 году Осип Мандельштам пишет и распространяет свое знаменитое «Мы живем под собою не чуя страны…». В 1934 поэта арестовывают и ссылают Ссылки начала 30-х лишь только генеральная репетиция массовых репрессий конца десятилетия Многие, например Маршак, предчувствуя грядущие казни, отлучают от литературной жизни своих ближайших друзей «Наше изгнание казалось необъяснимым предательством, – пишет работавший в руководимом С. Я Маршаком Детском отделе Госиздата писатель Николай Чуковский. – А между тем в нем не было ровно ничего необъяснимого. Просто Маршак, всегда обладавший острейшим чувством времени, тоже ощущал грань, отделявшую двадцатые годы от тридцатых. Он понимал, что пора чудачеств, эксцентриад, дурашливых домашних шуток, неповторимых дарований прошла. В наступающую новую эпоху его могла только компрометировать связь с нестройной бандой шутников и оригиналов, чей едкий ум был не склонен к почтительности и не признавал никакой иерархии…» Банда шутников и оригиналов – это Евгений Шварц, сам Николай Чуковский, Борис Житков, Ираклий Андроников, Николай Олейников, Даниил Хармс
Трещина поглощает всех Жить становится жутко:
Нейтральная полоса затоптана. Либо ты враг, либо ты друг, и третьего быть не может
«У нас есть библия труда, – писал Осип Мандельштам в 1930 году, – но мы ее не ценим Это рассказы Зощенки. Единственного человека, который нам показал трудящегося, мы втоптали в грязь. Я требую памятников для Зощенки по всем городам и местечкам или, по крайней мере, как для дедушки Крылова, в Летнем саду…»
«Самый чепушистый из писателей двадцатых годов, Зощенко, к тридцатым годам стал писать свои повести, полные безысходной тоски, – “Аполлон и Тамара”, “Сирень цветет”, “Возвращенная молодость”, “Записки Синягина” – и кончил весь этот цикл “Голубой книгой”, которая прозвучала как мольба о справедливости, милосердии, чести» Эта очень грустная фраза взята из воспоминаний Николая Корнеевича Чуковского.
Литература – это увеличительное стекло Комедия обыкновенного человека при детальном, пристальном рассмотрении превращается в обыкновенную драму А из множества этих невзрачных и примитивных драм, вызывающих смех и колики в животе у неприхотливых и близоруких зрителей, составляется великое трагедийное полотно под названием «Наша жизнь». В этом суть писателя Зощенко И власти это понимали прекрасно
Германия, 1933 год. В соответствии с «черным списком» книг, подлежащих сожжению, уничтожаются книги Зощенко
Россия, 40-е – середина 50-х Зощенко как писателя практически изымают из литературы «Разве этот дурак, балаганный рассказчик, писака Зощенко может воспитывать?…» – скажет по его поводу Сталин И спускает на писателя свору своих тонкошеих прихвостней во главе с погромщиком Ждановым Потом долго еще всякая литературная шавка, которых в те печальные годы расплодилось как мух в навозе, старалась его облаять. Евгений Шварц писал про таких в своих записных книжках: «…Я ненавижу тех добровольцев, что до сих пор бьют лежачего, утверждая этим свое положение на той ступеньке, куда с грехом, нет, со всеми смертными грехами пополам, удалось им взгромоздиться.»
Писатель после августа 46-го года лишен продуктовой карточки. Издательства, журналы и театры расторгают заключенные ранее договоры и требуют возвращения авансов. Семья распродает вещи. Зощенко зарабатывает на жизнь тем, что ремонтирует обувь в сапожной артели. Изредка перебивается переводами Только в декабре 1956 года, после очень долгого перерыва выходит книга избранных рассказов и повестей писателя Вот такой рукотворный памятник воздвигло советское государство одному из самых читаемых и любимых в народе авторов.
Заключить эту небольшую заметку хочется фразой Осипа Мандельштама, под которой я готов подписаться, не раздумывая ни на одну секунду: «Если бы я поехал в Эривань… Я бы читал по дороге самую лучшую книгу Зощенки, и я бы радовался, как татарин, укравший сто рублей…»
