В конце 1450-х, когда Фичино переживал этот кризис, отношение к Платону было особенно настороженным. Через десятилетия после того, как Леонардо Бруни нашел некоторые высказывания Платона «противными нашим обычаям», диалоги по-прежнему считали порочными. Кроме того, Платоном восхищался Мехмед II; в 1458-м, посещая Афины, захваченные его войском двумя годами раньше, султан нарочно повелел разбить свой шатер в оливковой роще возле Академии. Терзания Фичино происходили на фоне нападок Георгия Трапезундского, который, как и Бруни, начал переводить Платона и с отвращением бросил. Прочтя в молодости «Горгия», он уверился, что Платон – «враг всего доброго», чудовище «неблагодарности, дерзости и гнусного нечестия»[461]. В 1458-м, обеспокоенный тем, что тлетворные идеи Платона укореняются на Западе, Георгий написал трактат под названием
Нападки Георгия могут представляться нелепой паникерской карикатурой, но обвинения были настолько серьезны, что побудили кардинала Виссариона приступить к труду в защиту Платона, который он, закончив, собирался отослать Фичино. Однако помощь Фичино явилась с другой, неожиданной стороны. Желая отвратить молодого человека от Платона, флорентийский епископ, друг его отца, вложил ему в руки «Сумму против язычников» Фомы Аквинского. В тот миг Фичино узрел свою судьбу. Как Аквинат всю жизнь трудился, примиряя писание Аристотеля с христианским учением, так Фичино следовало совершить то же для Платона. Как позже он написал со всегдашней своей скромностью: «Нас избрало для сего дела Божественное провидение»[464].
День в начале 1462-го. Веспасиано позвали в палаццо на Виа Ларга, откуда семидесятилетний Козимо Медичи из-за мучительной подагры почти не выходит. Дорога занимает не больше десяти минут: Веспасиано идет на север по улице Книготорговцев и Виа деи Балестриери, затем узкая улочка выводит его на широкую пьяццу, где высится громада собора. Веспасиано проходит вдоль его южной стены, минуя по левую руку улочку, ведущую к Студио Фьорентино. Справа уходит в небо облицованная мрамором кампанила, которую сто тридцать лет назад спроектировал Джотто, ее колокола звучно и весело отбивают каждый час.
У ее подножия Веспасиано поворачивает вправо и оказывается между восьмиугольным баптистерием и фасадом собора – место, известное как
Дворец Медичи-Риккарди – «столь совершенного и нарядного дворца еще не видел мир»
Этот величественный дворец начал строить в 1446-м Микелоццо, после того как Козимо скупил собственность вокруг комплекса фамильных домов на Виа Ларга и, по легенде, отверг план Филиппо Брунеллески как чрезмерно дорогой (сообщают, что оскорбленный Брунеллески в ярости разбил свою модель)[465]. Дворец Микелоццо, безусловно, выглядит достаточно впечатляюще. В 1459-м, через несколько лет после завершения строительства, заезжий миланец восхищался красотой палаццо. «Все согласны, – писал он, – что столь совершенного и нарядного дворца еще не видел мир; воистину он бесподобен». Палаццо Медичи, объявил миланец, это просто «земной рай»[466].
Веспасиано впускают в этот рай через огромные ворота в похожем на крепостную стену фасаде бурого камня. Он идет через окруженный аркадой центральный двор, в центре которого бронзовый Давид Донателло, нагой и андрогинный, задумался над отрубленной головой Голиафа. Дальше начинается умиротворяющий сад, где стоят апельсиновые деревья в кадках, зеленеют мирт, лавр и самшит. Фонтан в центре сада украшает вторая бронзовая статуя Донателло – Юдифь, сжимая меч, готовится отсечь голову пьяному Олоферну.
