Мансур никогда еще не пробовал алкоголя: это строжайше воспрещено исламом. Пьянка началась ранним вечером в мрачном гостиничном номере, подальше от глаз родителей. После нескольких стаканов смешанного с водкой коньяка юноши уже с трудом держались на ногах. Мансура с ними еще не было – он отвозил домой младших братьев. Когда он вошел, приятели, крича, стояли на балконе и собирались сигануть вниз, а потом побежали в туалет, где их вырвало.
Мансур передумал: подобная перспектива его не прельщала. Если уж от алкоголя делается так плохо, лучше не пробовать.
Двое приятелей постарше – языки у них заплетались – принялись строить мрачные планы. В той же гостинице жила красивая молодая японская журналистка, которая им очень нравилась. Может, пригласить ее к ним в номер? Все же они вынуждены были признать, что в данный момент лучше и не пытаться. Но тут одному молодцу в голову пришла в голову дьявольская идея. Юноша год проработал в отцовской аптеке, а перед уходом оттуда захватил с собой целый ворох лекарств. И сейчас достал из кармана снотворное. «Мы пригласим ее сюда, когда будем трезвые, и бросим это ей в стакан. А когда она заснет, сможем переспать с ней, и она даже не заметит! Надо как-нибудь обязательно так и сделать», – заключает он.
Дома у Джалалуддина никто не спит. Дети лежат на полу и тихонько плачут. Такого кошмара, как сегодня, им еще не доводилось видеть: дедушка бил их доброго папу и обзывал вором. Мир как будто перевернулся с ног на голову. Отец Джалалуддина меряет шагами двор. «И за что Бог послал мне такого сына, сына, опозорившего всю семью? Что я сделал не так?»
Старший сын, воришка, сидит на циновке в комнате. Он не может лежать: от отцовской порки вся спина покрыта широкими красными полосами. После побоища в магазине они оба вернулись домой. Сначала отец на велосипеде, потом сын, пешком. Отец продолжил начатое в магазине, и сын не пытался сопротивляться. Женщины в ужасе смотрели на происходящее. Они хотели было увести детей, но спрятать ребятишек негде.
Дом выстроен вокруг двора. Одна из стен служит забором, к остальным, выложенным керамической плиткой, пристроены комнаты: одну занимает столяр с женой и детьми, другую – его родители и бабушка, третья отведена сестре с мужем и пятью детьми, есть еще столовая и кухня с земляной печью, примусом и парой полок. Все комнаты выходят окнами – затянутыми клеенкой с дырами – во двор.
Коврики, на которых свернулись клубком дети столяра, связаны из тряпичных полосок. Кое-где подстелен картон, пластик или несколько слоев соломы. У больных полиомиелитом девочек на ногах шины, под боком у каждой костыль. Еще две страдают экземой в острой форме: все тело покрыто коркой и расчесанными до крови болячками.
Приятели Мансура успели еще пару раз посетить туалет, прежде чем дети столяра в доме на другом краю города забылись беспокойным сном.
Утром Мансуром овладело пьянящее чувство. Свобода! Султан уехал. Про столяра юноша совершенно забыл. Надев купленные в Мазари солнечные очки, Мансур носится по кабульским улицам со скоростью сто километров в час мимо тяжело груженных осликов и грязных коз, мимо нищих, мимо молодцеватых немецких солдат. Мансур делает неприличный жест в сторону немцев, одновременно пытаясь справиться с управлением. Машину трясет на бесчисленных ухабах, заносит влево и вправо, Мансур сыплет проклятиями, испуганные прохожие жмутся по сторонам. За спиной юноши остается квартал за кварталом – сумасшедшая кабульская мозаика, составленная из руин разбомбленных зданий и полуразвалившихся от ветхости домов.
«Пусть на себе испытает, что такое настоящая ответственность. Это пойдет ему только на пользу», – сказал давеча Султан. Сейчас, сидя за рулем, Мансур передразнивает отца. Отныне пусть Расул таскает ящики и передает сообщения, а Мансур намерен развлекаться до самого приезда Султана. Он не будет делать ничего, разве что развозить братьев, не то они могут наябедничать. Кроме отца, Мансур не боится никого. Отец – единственный, кого он уважает, хотя бы внешне. Ему сын никогда не осмеливается перечить.