Илларион продолжал смотреть на Адриана молча, но губы его искривились улыбкой.
— Я писал о Церкви, — продолжал в запале Книжник, — пытался рассказать об Истине, но куда прийти людям, если они расслышат меня? В эту церковь? Это же катастрофа. И ещё… Я хочу покаяться в том, о чём не сказал на исповеди. Но я просто понял, что сказать об этом в церкви не смогу…
Илларион не стал обвинять Книжника в недоверии духовнику и по-прежнему молча слушал.
— Ты часто упрекал меня в том, я не пишу о православии. А ведь я пытался, я хотел быть не только адептом, но и апологетом своей церкви. Но ничего не выходило. Я не мог найти у нас ни одного человека, кроме тебя, чтобы сделать его героем романа. Я смотрел на прихожан — и морщился: я видел людей с искривлёнными лицами, нелепой безропотностью и сломанной волей, которые они почему-то звали смирением. Но почему моя церковь порождает таких людей? Смиренные мещане просят «Помилуй и подай!», при этом они просят, ни много ни мало, вечность! Зачем она им, когда они не знают, как убить день? Ничего не делающие, безвольные и никчёмные, это — люди моей церкви? Где у нас люди пламенного добра? Где люди апостольской силы духа? Все эти скандальные истории с деньгами, пуськами, нанопылью, часами патриарха, борьба за Исаакий, запоздалые реакции на критику, нечестные ответы на прямые вопросы, лицемерие, несоответствие дел словам, — откуда это взялось? Где подвижники и просветители?
Илларион усмехнулся, потом встал и заговорил.
— Подвижником пытаюсь быть я, просветителем — ты. Насколько успешно — это другой вопрос, — монах снова вздохнул, — у тебя всю жизнь была только одна молитва — сказать, как и любому богоискателю, обретшему искомое: «Слава Тебе, Боже мой, слава Тебе…» Я всегда говорил тебе: не мечтай о монашестве, не читай усиленно суждений святоотеческих, не тверди заученно с чужих слов молитв покаянных, но радуйся Воскресению Иисуса, ходи по водам и пой девяностый псалом. Ты же мистик, — продолжал монах. — Мистика — это свобода и любовь в прямом богообщении. Твой дух страстно желал единения с Богом, и ты был услышан. Тебе было дано творчество — это и есть мистическая связь с Творцом. Просто не все понимают, что им дано, и не все служат Ему. Ты же просто уже давно пережил обряд.
Парфианов невольно отступил и удивлённо воззрился на монаха. Несколько раз сморгнул. Потом он, только что горделиво упрекавший церковь в грехах, испуганно спросил:
— Ты… это… всерьёз? Как? Ты полагаешь, что кто-то может стать выше церкви? Пережить обряд? Как можно? И какой из меня — мистик? Если все будут так рассуждать…
Илларион рассмеялся.
— Есть такой старый анекдот, я его ещё в школе слышал. Там профессора физмата спрашивают: «Вы пойдёте голосовать?» «Нет». «Но почему, профессор?» «Согласно теории вероятности, отвечает физик, мой голос ни на что не повлияет». «Но, профессор, а что если все окажутся такими же «умными»?» «Согласно теории вероятности, все умными не окажутся…»
Книжник оказался умным. Подумав, он понял Иллариона. Да, он давно вышел на новые пути — пути мистики, неизведанные, запредельные, туманные. Голос Господа звучал в нём тихо и потаённо, но Книжник слышал его там, «где сливались, дробились, меняли места первозданные ритмы, где в толще прибоя ослепительные раздавались цвета, пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя…» Он давно слышал Бога напрямую, но сам не понимал этого.
Он подлинно менялся. Теперь к нему словно вернулась юность, да такая, какой он никогда не переживал. С коллегой по работе, молчаливым и дельным, увлекавшимся альпинизмом, они облазили все окрестные скалы, и минуты на вершинах одухотворяли Книжника новым ощущением вернувшейся силы мышц и мощи ветра, казалось, проходившего сквозь него.
Но размышлял он и на вершинах. Он не мог сказать, что церковь предала его. «Церковь дала тебе понимание путей богообщения и Причастие Христу. Больше она ничего дать тебе и не может…» Илларион снова был прав. Да, он искал Бога и обрёл Его в этих стенах. Пребывал ли Господь там и ныне? Книжник полагал, что церковь удержится на семи праведниках и омолодится даже пришедшей в неё старухой.
Но недаром Игнатий Лойола уподобил церковь школе. Ты учишься в духе: глаза подлинно открываются на свою греховность, ты год от года познаёшь больше, понимание мира углубляется. Ты — всего-навсего человек, но ты возрастаешь до понимания полноты Истины. Но потом? Потом надо раздавать накопленное тобой, выходить в мир, жить ради Бога и творить ради Него. Становиться солью земли и пытаться преображать мир. «Не ставят свечу под спудом…»
Школа Духа была закончена Книжником в тот момент, когда он начал писать, а он просто не понял этого. У его церкви не было ни издательств, ни колледжей, ни университетов. Его церковь, веками сжимаемая в возможностях и полномочиях, сегодня могла только дать азы знаний о Духе, но применять эти знания приходилось вне её.
