— Если дети всегда внимали бы отцам, как ни парадоксально, развитие остановилось бы. В Средние века, когда постичь что-то сын мог только от отца или мастера-наставника, старшие были довольны послушанием младших. Никаких социальных взрывов общество не знало, веками не менялся уклад, цена вещей тоже не изменялась столетиями, и всё имело свою цену. Все меняется в шестнадцатом веке с изобретением станка Гуттенберга. Теперь отец-наставник необязателен — все можно узнать из книжной инструкции. — Адриан почесал в затылке. — Или я не прав? Ведь знаменитая фраза «Не та пошла молодёжь», кажется, была начертана на греческой табличке пятого века до нашей эры…
Оба рассмеялись.
— Чем ты намерен теперь заняться? — поинтересовался Насонов.
Книжник пожал плечами.
— Знаешь, у меня от рождения было ощущение дурной вечности и какого-то гибельного бессмертия. Суть такого бессмертия в том, что человеку никогда не уйти от себя. Я был бессмертен, хоть и знал, что должен умереть, но я знал, что никогда не осознаю, что мёртв. А когда я крестился, то жил в странном эсхатологическом мире на границе со смертью, но бездна, хоть и была рядом, точно боялась меня. Как в тропаре пасхального канона, помнишь: «Смерти празднуем умерщвление…». Христианское бессмертие — это не жизнь после смерти, это просто жизнь без смерти. Но такая вера не утешительна, это безмерная ответственность. Можно сказать, и кто-то из философов это и сказал, что неверующие больше облегчили себе жизнь, чем верующие. Хотя я постоянно ловил себя на том, что жду смерти, это был интерес и инобытию. Но, понимаешь, когда я начал писать, я перестал думать о смерти вовсе, просто хотел, чтобы хватило сил сделать то, что от меня требовалось. А сейчас — я снова бессмертен, и это не горациево «весь я не умру…», а странное ощущение вечности и даже — некоего цикла времён, точнее, постоянное дежа вю. Ты прав, все повторяется, и нет ничего нового под солнцем, и мне даже кажется, что когда-то и где-то, в иных измерениях, в какой-то Валгалле, мы уже сидели так и также разговаривали. И, может быть, о том же самом.
— В Валгалле? Наверное, — рассмеялся Насонов, — ни один народ так не верил в бессмертие, как кельты: у них можно было занимать деньги на этом свете с тем, чтобы возвратить их в ином.
— А я набросал стих, — сказал Книжник, — назвал его «Времена жизни»
Насонов улыбнулся ему и молча долил себе абхазского вина.
— Но как может возникнуть идея бессмертия, если все люди смертны? — продолжал философствовать Книжник. — Да потому что бессмертие не идея, а самочувствие жизни. Да и Вечность, если следовать по канве Платона, не есть сумма времени. Время — движущийся образ неподвижной вечности. День — это вечность в миниатюре. Если нет вечности, то ничего нет, — он посмотрел сквозь бокал на Насонова. — Но вечность тянется очень долго, особенно под конец.
Тот молча кивнул. Вечность действительно тянулась долго.
