— У меня было ощущение, что я обязан сделать определённые вещи, что через меня идёт поток некой силы, и я должен подчиниться ему. А сейчас я свободен и ничем не обременён. У меня странное чувство, что меня «отпустили», но оно нерадостное, так чувствовал себя, наверное, шлак после выработки породы: золото вымыто, а ты никому не нужен.
— Брось, — насмешливо отмахнулся Насонов, — что-нибудь придёт.
И точно, пришло. Книжник, задумавшись над жизнью классиков, неожиданно заинтересовался духовными искажениями человеческих душ, что заставило его вглядеться в подлость и низость — вещи, до сих пор малопонятные ему, знакомые только по перекошенному бытию Шелонского.
О самом Вениамине Адриан в эти годы вообще не вспоминал, но теперь он вспоминал Шелонского на Турмалине, пытался понять его поступки и логику, сопоставлял отзывы о нём Насонова и свои впечатления. Поставить себя на место Шелонского у него не получалось, но результатом его многодневных размышлений стал новый цикл романов о подлости. Так появились «Сладость горького миндаля», «Быть подлецом» и «Оборотни Митрофаньевского погоста», — в первом Книжник пытался понять причины подлости и условия её свершения, во втором — анализировал феномен слепоты окружающих, не видящих подлости, в третьем выяснял, чем отличается подлость инфернальная от человеческой.
В этом году Адриан потерял отца и дядю, а в декабре на девятом десятке тихо угас старик Лилиенталь. Михаил Аронович много значил для Книжника, и скорбь его по этим потерям была почти равной. От покойника-соседа остался старый полосатый кот Кантор. Книжник взял его себе третьим, но кот прожил совсем недолго, тоже тихо уйдя по радуге. Книжник привык к одиночеству, никогда не скучал и не знал тоски, но сейчас, при мысли, что у него гораздо больше мёртвых знакомых и родных, чем живых, он морщился и грустнел.
У него по-прежнему мало было воспоминаний о прошлом, оно проваливалось в воды летейские, едва наступала полночь, он по-прежнему жил только нынешним днём, не имея заботы и о дне завтрашнем. Несколько раз в год приходил в церковь, исповедовался, причащался и уходил, ни на кого не глядя и никого подлинно не замечая.
Но однажды невольно заметил. Женщина стояла у кануна, ставила свечу. Укутанная в тёмную шаль, очень худая, она чем-то неуловимым показалась Книжнику знакомой. Пройдя к левому притвору, где исповедовали, Адриан обернулся. Он не ошибся. Это была Ангелина.
Не замечая его, она пошла подавать записку, потом, подойдя к клиросу, запела вместе с хором «Достойно есть». По отрешённым глазам Гели Книжник понял, что она уверовала, и в храме, пусть московском, бывала нередко, ибо знала службу.
Лицо её изменилось мало, разве что годы немного иссушили кожу, черты проступили чётче и резче. Адриан не любил такие встречи с минувшим, всегда откладывал их не на завтра, а на вчера, зная, что вчера точно не наступит, и сейчас понял, что им снова не о чем говорить. Но как странно расходились и сходились их пути… Она шла по его следам, но тогда и там, где его следы уже стирались. Книжник дождался Причастия и, пропущенный к чаше первым, вскоре вышел из храма и исчез за углом проспекта.
Он не хотел жить прошлым, считал потерянным каждый час, когда мысли о прошлом занимали его. Они крали его время, воровали минуты подлинного бытия, живой жизни. Мёртвым нельзя позволять хватать живое, нужно бить их по костлявым дланям и отталкивать прочь.
