стучало. Я чувствовал: что-то носится в воздухе.
— Я есмъ путь и истина и жизнь, — говорил Иисус. Утверждение Бога или слова
безумца? Теперь я не знал.
Путь был потерян, истина — заглушена, надежда на жизнь, которую нес Иисус, умерла
вместе с ним.
Казалось, все кончено.
— Ты давно не даешь себе отдыха, Сила, — в дверях стоял Епенет. — Когда мы
попросили тебя записать свою историю, вовсе не подразумевалось, что ты должен
превратиться в ее раба.
Сила вложил перо в футляр и подул на последние написанные им буквы.
— Я заблудился в прошлом.
— Это путешествие тебя утешило?
— Не особенно. — Он аккуратно скатал свиток. Мышцы затекли, болела спина. Он
встал, потянулся. — Я был глух и слеп.
— И Христос отверз тебе уши и очи. Идем, друг мой. Прогуляемся вместе в саду.
Под солнечным теплом скованные напряжением плечи Силы расслабились. Он полной
грудью вдыхал морской воздух. По саду порхали птицы, с шумным шорохом крыльев взлетая
вдруг из укромных насиженных мест. Здесь он чувствовал себя в безопасности, будто за
тысячу миль от Рима, от арены, от обезумевшей орущей толпы, — и все же недостаточно
далеко, чтобы убежать от воспоминаний о случившемся там.
— О чем ты писал сейчас?
— О смерти Христа.
— Все отдал бы за то, чтобы увидеть Его лицо — хоть на миг.
Сила внутренне содрогнулся, подумав о потерянных годах, которые мог бы провести
подле Иисуса.
— Что в Нем запомнилось тебе больше всего?
— Глаза. Когда Он смотрел на меня, я знал, что Он видит все.
Епенет ждал продолжения, но Сила вовсе не собирался удовлетворять любопытство
римлянина, — что же такое это «все».
— Ты тоскуешь по Иерусалиму, Сила?
На этот вопрос ответить было довольно несложно.
— Иногда. Но не по нынешнему Иерусалиму. По тому, каким он был когда-то. — Да
правда ли и это? Разве он тосковал по тем далеким дням, еще до пришествия Христа? Нет.
26
Он тоскует по новому Иерусалиму, который будет в конце времен, когда вернется Иисус.
— У тебя там родные?
— Кровных нет. Но, возможно, есть братья и сестры. Христиане. — Может быть, кто-то все еще живет там, накрепко врос корнями, как иссоп между камнями городской
стены. Он надеялся, что это так, и не переставал молиться, чтобы народ его покаялся и
признал своего Мессию. — Не знаю, остался ли кто. Только надеюсь. Прошли годы с тех пор, как я покинул Иудею.
Пусть Господь всегда призывает туда проповедующего, чтобы дверь овчарни не
затворилась перед Его народом.
— Может, ты вернешься.
Сила хмуро улыбнулся.
— Я бы предпочел, чтобы Бог призвал меня в небесный Иерусалим.
— Призовет. Когда-нибудь. Мы все молимся, чтобы твое время не настало так скоро.
Есть молитвы, которыми лучше не молиться, — подумал Сила.
— Останься я в Риме… Может, я уже был бы там. — Пожалуй, ему надо было остаться.
— Божья воля была, чтобы ты оказался здесь, Сила.
— Эти свитки драгоценны. Их необходимо сохранить. — Он остановился у фонтана, плеск воды действовал на него успокаивающе. — Мне бы сидеть и делать их копии, а не
расписывать свои злоключения.
— Нам нужны свидетельства таких, как ты — тех, кто ходил с Иисусом, слышал Его
учение, видел чудеса.
— Это не про меня. Я же говорил. Я уверовал слишком поздно.
— Но ты был при этом.
— В Иудее. В Иерусалиме. Однажды в Галилее. В Храме.
— Напиши, что помнишь.
— Помню скорбь. Помню радость при виде воскресшего Иисуса. Помню, как
изгладились мой стыд и чувство вины. Помню сошествие Святого Духа. Помню тех, кто
служил Христу и за это принял смерть. Их было столько, что я потерял им счет. Мои лучшие
друзья уже с Господом, и я чувствую… — он стиснул и разжал кулаки.
— Зависть?
Он резко выдохнул воздух.
— У тебя слишком зоркий глаз, Епенет. — Он жалел, что сам не в состоянии сохранить
подобную ясность взгляда, ощущая, как барахтается в тине собственных переживаний. — Меня переполняют чувства, и боюсь, ни одно из них не является отражением Духа Божьего.
— Ты не Бог, ты человек.
— Готовенькое оправдание, которое я, увы, не могу принять. Петр висел на кресте вниз
головой, испытывая смертные муки, и все же молился за тех, кто пригвоздил его к этому
кресту! Молился за всех, кто был там, на арене. Теми же словами, что наш Господь: «Отче, прости им». Прости — все это жалкое человеческое отребье. А я о чем молился? О суде!
Чтобы они исчезли без следа! Я бы с великим удовольствием посмотрел, как Божий огонь
испепелит каждого римлянина в отдельности и сам Рим со всеми ими вместе взятыми!
Епенет молчал, и Сила подумал, что понимает его.
— Ты все еще хочешь, чтоб я оставался под твоей крышей?
— В моих жилах течет римская кровь. Ты сейчас призываешь Божий суд на меня?
Сила закрыл глаза.
— Не знаю.
— Честный ответ, и за него я не выгоню тебя вон. Сила, я испытывал такую же горечь, когда несколько моих друзей погибло от рук зилотов в Иерусалиме. Я ненавидел всякого
еврея, попадавшегося мне на глаза, и мстил, когда только представлялась возможность. Не
знаю, сколько ваших я убил или арестовал. А потом встретил мальчика. По возрасту, примерно, как Куриат. И у него было мудрости побольше, чем у любого взрослого мужчины.
