Лизель не понимала, от слов ли ее бьет дрожь или от холода из окна. Каждый раз, забирая и доставляя белье бургомистра, она читала по три страницы и дрожала, но так не могло продолжаться вечно.
И Макс Ванденбург тоже больше не мог выносить подвала. Он не жаловался – не имел права, – но чувствовал, что медленно распадается в холоде. Его спасение, как оказалось, крылось в чтении и письме – и в книжке под названием «Пожатие плеч».
– Лизель, – позвал Папа однажды вечером, – поди-ка.
После появления Макса в занятиях чтением у Лизель и Ганса получился изрядный перерыв. Видимо, Папа решил, что настал удобный момент возобновить учение.
– Na, komm, – сказал он девочке. – Ни к чему расслабляться. Пойди возьми какую-нибудь книжку. Как насчет «Пожатия плеч»?
Но вот что во всем этом смутило Лизель: когда она пришла с книгой в руке, Папа махнул, чтобы она шла за ним в их прежний класс. В подвал.
– Но, Папа, – попыталась она возразить, – как мы…
– А что? Там сидит чудовище?
Начало декабря, день выдался льдистый. С каждой бетонной ступенью подвал становился враждебнее.
– Пап, здесь так холодно.
– Раньше это тебе не мешало.
– Нет, но раньше не было
Когда они спустились, Папа шепотом спросил Макса:
– Нельзя ли нам одолжить лампу?
Холсты и банки беспокойно задвигались, и свет перешел из рук в руки. Глядя на пламя, Ганс покачал головой и продолжил словами:
– Es ist ja Wahnsinn, net? Дурдом, а? – Не успела рука изнутри поправить холст, Папа поймал ее. – И сам тоже выходи. Прошу тебя, Макс.
И тогда холстины медленно сдвинулись и показались исхудалые лицо и тело Макса Ванденбурга. На сыром свету он стоял в сказочном смущении. Дрожал.
Ганс тронул его за руку, подзывая ближе.
– Езус, Мария и Йозеф. Тебе нельзя тут больше оставаться. Ты замерзнешь до смерти. – Ганс обернулся. – Лизель. Налей ванну. Не очень горячую. Пусть чуток остынет.
Лизель побежала наверх.
– Езус, Мария и Йозеф.
Это донеслось до нее еще раз, когда она уже была в коридоре.
Пока Макс сидел в крохотной ванне, Лизель подслушивала за дверью, представляя, как теплая вода превращается в пар, согревая айсберг Максова тела. У Мамы и Папы в объединенной спальне-гостиной спор достиг вершины – тихие голоса бились о стену коридора.
– Там он загнется, вот увидишь.
– А если кто-нибудь заглянет?
– Да нет, будет вылезать только по ночам. Днем мы все оставляем открытым. Нечего прятать. Сидим в этой комнате, не на кухне. Лучше, если подальше от входной двери.
Молчание.
Потом Мама:
– Ладно… Да, ты прав.
– Если уж ставить на еврея, – продолжил Папа вскоре, – так, по-моему, лучше на живого. – И с того дня завелся новый порядок.
Каждый вечер в комнате Мамы и Папы зажигали камин, и безмолвно появлялся Макс. Садился в углу, весь зажатый и озадаченный – не иначе, добротой этих людей, пыткой выживания и, больше, чем всем этим, великолепием тепла.
При плотно сдвинутых шторах он засыпал на полу, сунув под голову подушку, а пламя истаивало и превращалось в пепел.
Утром он возвращался в подвал.
Безгласный человек.
Еврейская крыса, назад в нору.
Пришло и прошло Рождество с привкусом новой опасности. Как и думали, Ганс-младший не приехал домой (равно облегчение и зловещее разочарование), но, как обычно, приехала Труди, и все прошло гладко.
Они решили, что Труди, при всем ее кротком поведении, довериться нельзя.
– Мы доверяем только тем, кому надо, – заявил Папа, – а это мы трое.
Была кое-какая лишняя еда – с извинениями перед Максом: не его, дескать, вера, но праздник есть праздник.
Тот не жаловался.
Какие у него могли быть основания?
Макс сказал, что он еврей по воспитанию, по крови, но теперь еврейство, как никогда прежде, ярлык – гибельная метка самой невезучей невезучести.
И тут же воспользовался случаем посочувствовать Хуберманам, что их сын не приехал домой. Папа ответил, что тут никто из них не властен.
– В конце концов, – сказал он, – ты и сам должен знать: юноша – еще мальчишка, а мальчишка имеет право заупрямиться.
На том и покончили.
Первые несколько недель у камина Макс оставался бессловесен. Теперь, когда он раз в неделю принимал нормальную ванну, Лизель увидела, что волосы у него – больше не гнездо из прутьев, а, скорее, шапка перьев, болтающихся с головы. Все еще стесняясь чужака, она шепотом сказала Папе:
– У него волосы как перья.
– Что? – Пламя заглушало слова.
– Я говорю, – снова зашептала она, склоняясь ближе, – у него волосы как перья…
