Он подсчитал, что ему понадобится тринадцать страниц, и потому выкрасил сорок, предполагая, что испорченных будет по крайней мере вдвое больше, чем удачных. Еще он делал на броски на страницах «Молькингского Экспресса» – доводи свои примитивные неуклюжие рисунки до хоть как-то прием лемого уровня. Работая, он все время слышал шепот девочки «У него волосы, – говорила она ему, – как перья».
Закончив, он взял нож, проколол каждую страницу и свя зал их бечевкой. В итоге получилась тринадцатистранична книжка, где говорилось вот что:
Всю жизнь я боялся тех, кто зависает надо мной.
Наверное, первым зависшим человеком был мой отец, но он исчез, не успел я его запомнить.
Когда я был мальчишкой, я почему-то любил драться. Меня много раз били. И тогда другой мальчишка, у которого, бывало, из носа капала кровь, зависал надо мной.
Много лет спустя мне нужно было прятаться. Я старался не спать, потому что боялся того, кто мог бы оказаться рядом, когда я проснусь. Но мне повезло. Каждый раз это был мой друг.
Когда я прятался, я видел во сне одного человека. Труднее всего было, когда я поехал его искать.
Только по чистому везению и множеству шагов мне это удалось.
У него я долго проспал.
Три дня, как мне сказали…
И что я увидел, когда
проснулся? Надо мной завис
не человек, а кто-то другой.
Со временем мы с девочкой поняли, что у нас есть кое-что общее.
Но вот что странное.
Девочка говорит, я похож на что-то другое.
Сейчас я живу в подвале. Во сне у меня по-прежнему живут страшные сны.
Однажды ночью после обычного страшного сна надо мной зависла тень.
Она сказала: «Расскажи, что тебе снится». И я рассказал.
Взамен она объяснила, из чего сделаны ее сны.
Теперь, я считаю, мы друзья – эта девочка и я. На ее день рождения она подарила мне подарок, а не я ей.
И тут я понял, что лучший человек, что когда-либо зависал надо мной, – это маленькая девочка…
ДОРОГИЕ
ДОРОГИЕ
ДОРА
ДОРОГ
СВЕТ
ВОДА
ДВИЖЕНИЕ
СВЕТ
СВЕТ
Однажды в конце февраля, когда Лизель проснулась в предутренний час, в ее комнату проскользнула фигура. Полностью в духе Макса, она почти не отличалась от бесшумной тени.
Шаря взглядом в темноте, Лизель смутно угадывала, что тень приближается к ней.
– Э-эй?
Ответа не было.
И вообще ничего, кроме почти полного беззвучия его шагов, пока он не дошел до кровати и не положил страницы на пол рядом с носками Лизель. Страницы скрипнули. Едва слышно. Один их край загибался в пол.
– Эй?
На сей раз ответ был.
Лизель не могла бы сказать, откуда именно прозвучали слова. Важно было, что они ее достигли. Пришли и встали на колени у кровати.
– Запоздалый подарок ко дню рождения. Утром посмотришь. Спокойной ночи.
Какое-то время Лизель плавала между сном и явью, уже не зная, приснился ей приход Макса или.
Утром, проснувшись и перекатившись на край, Лизель увидела на полу страницы. Протянув руку, она подобрала их, и бумага зажурчала в ее утренних руках.
Когда Лизель переворачивала страницы, они потрескивали, будто помехи вокруг написанной истории.
И там были стертые страницы «Майн кампф» – они давились и задыхались под слоем краски, когда их листали.
Лизель перечитала и осмотрела подарок Макса Ванденбурга трижды, с каждым разом замечая новый штрих или новое слово. Закончив третье чтение, она как можно тише выбралась из постели и проскользнула в комнату Мамы и Папы. Выделенное место рядом с огнем пустовало.
Подумав, Лизель поняла, что и впрямь будет уместно, и даже еще лучше – идеально – поблагодарить его там же, где эти страницы создавались.
Она спустилась по ступеням в подвал. Увидела воображаемую фотографию в рамке, выступившую на стене, – секрет с тихой улыбкой.
Всего несколько метров – но такая долгая прогулка до холстин и разных банок с краской, что скрывали Макса Ванденбурга. Отодвинув те холстины, что поближе к стене, Лизель проделала узкий коридор, в который можно было посмотреть.
Сначала она увидела только плечо Макса и медленно, с трудом толкала руку в тощую брешь, пока не дотянулась до этого плеча. Одежда на Максе была холодной. Он не проснулся.
Лизель уловила его дыхание, и плечо едва заметно двинулось вверх и вниз. Какое-то время Лизель смотрела на него. Потом села, откинувшись на стену.
Сон как будто выследил ее здесь.
Неровные прописи величественно громоздились на стене у лестницы – зазубренные, наивные и милые. Они взирали, как девочка и потайной еврей спят, ее рука у него на плече.
И дышат.
Немецкие и еврейские легкие.
А у стены лежал «Зависший человек», немой и довольный, словно чудесный зуд у ног Лизель Мемингер.
