Сама того не зная, она готовится к огромному множеству событий, о которых я упомянул всего минуту назад, но и вас она тоже ждет.
Она носит снег – представьте себе, в подвал.
Полные горсти мерзлой воды кого хочешь заставят улыбнуться, но никому не помогут забыть.
Смотрите, вот она.
Начало 1942 года для Лизель Мемингер кратко описывается примерно так:
Ей исполнилось тринадцать лет. Грудь у нее еще оставалась плоской. У нее еще не начались кровотечения. Молодой человек из подвала теперь был у нее в постели.
Мнения были разные, но Роза Хуберман заявила, что корень зол – прошлое Рождество.
24 декабря было голодным и зябким, но был и крупный плюс – никаких долгих визитов. Ганс-младший одновременно стрелял в русских и продолжал бойкотировать семейное общение. Труди смогла заехать только в выходные перед Рождеством, на несколько часов. На праздник она уезжала с семьей, где работала. На каникулы для совершенно иного класса Германии.
В сочельник Лизель принесла в подарок Максу две пригоршни снега.
– Закрой глаза, – сказала она. – Вытяни руки.
Как только снег перешел из рук в руки, Макс поежился и рассмеялся, но глаз не открыл. Сначала он лишь наскоро попробовал снег, позволив ему впитаться в губы.
– Это сегодняшняя сводка погоды?
Лизель стояла рядом.
Она тихонько тронула Макса за рукав.
Тот снова поднял ладонь ко рту.
– Спасибо, Лизель!
Таково было начало самого чудесного на свете Рождества. Мало еды. Никаких подарков. Зато у них в подвале был снеговик.
Доставив первые пригоршни снега, Лизель убедилась, что на улице никого нет, а потом вынесла из дому все ведра и кастрюли, какие только нашла. И насыпала в них с горкой снега и льда, покрывавшего узкую полоску мира – Химмель-штрассе. Наполнив все емкости, Лизель внесла их в дом и стаскала в подвал.
Раз уж все по-честному, Лизель первой бросила снежок в Макса и получила ответный в живот. Макс даже бросил один в Ганса Хубермана, когда тот решил заглянуть к ним.
– Arschloch! – взвизгнул Папа. – Лизель, дай-ка мне снега. Полное ведро! – На несколько минут они забыли. Визга и выкриков больше не было, но то и дело вылетали короткие смешки. Ведь они были всего лишь люди, они играли в снегу, но в доме.
Папа поглядел на полные снега кастрюли.
– А что будем делать с остальным?
– Снеговика, – ответила Лизель. – Надо слепить снеговика.
Ганс покричал Розу.
В ответ ему швырнули привычное:
– Что там еще, свинух?
– Спустись-ка, а?
Когда жена появилась, Ганс Хуберман рискнул жизнью, броском отправив в нее великолепный снежок. Совсем чуть-чуть промазав, тот ударил в стену и рассыпался, дав Маме повод ругаться, не переводя дыхания, довольно долго. Пробранившись, Роза спустилась и помогла им лепить. Потом даже принесла пуговицы для глаз и носа и кусок бечевки для снеговиковой улыбки. И даже шарф и шляпу надели на снеговика, росту в котором было всего полметра с небольшим.
– Это карлик, – сказал Макс.
– Что будем делать, когда растает? – спросила Лизель.
У Розы уже был готов ответ:
– Ты его подотрешь, свинюха, да скоренько.
Папа не согласился:
– А он не растает. – Он потер руки и подышал в них. – Тут такой мороз.
И хотя снеговик все же растаял, где-то в душе каждого из них он так же гордо и высился. Наверное, стоял у каждого перед глазами, когда они в тот сочельник наконец заснули. В ушах звучал аккордеон, в глазах маячил снеговик, а Лизель еще и думала о словах Макса, когда простилась с ним у камина.
Увы, тот вечер предвещал Максу резкое ухудшение здоровья. Первые симптомы были довольно невинны и типичны. Постоянный озноб. Дрожащие руки. Участившиеся видения боксерского матча с фюрером. И лишь когда его перестали согревать отжимания и приседания, он забеспокоился всерьез.
Как близко бы к огню он ни садился, все равно не мог добиться хоть сколько-нибудь нормального самочувствия. День ото дня вес его, спотыкаясь, спадал. Режим упражнений поломался и рассыпался, а Макс остался лежать щекой на угрюмом полу подвала.
До самого конца января Макс пытался поставить себя на ноги, но к началу февраля дошел до ручки. С трудом просыпался у огня, залеживался до позднего утра, рот у него кривился, а скулы стали распухать. Когда его спрашивали, он говорил, что с ним все нормально.
В середине февраля, за несколько дней до тринадцатилетия Лизель, он вышел к камину на пределе сил. И едва не упал в огонь.
– Ганс, – прошептал он, и его лицо будто стянуло судорогой. Ноги подогнулись, и он ударился головой о футляр аккордеона.
